Маргарита Кирова – Царевна-лягушка: Проклятие кожи (страница 23)

– Какая именно часть тебя тревожит? – спрашиваю я. – Что я поклянусь быть верной твоему телу, но не твоей власти? Что обещаю идти рядом, пока ты жив, а потом отнесу твои кости в лес? Что назову тебя мужем, но не хозяином?

Он резко берёт меня за подбородок.

Не больно.

Достаточно, чтобы остановить речь.

Закон кожи вспыхивает где-то под рёбрами: я не могу ударить его. Не могу впиться зубами в сухожилие на его запястье, хотя оно так близко. Не могу согнуть шпильку и загнать в горло.

Но могу смотреть.

И смотрю.

Пальцы у него тёплые. После серебра всё человеческое тепло кажется наглым.

– Ты произнесёшь клятву так, чтобы двор её принял, – говорит он.

– Приказ?

– Условие сделки.

– Сделки, где у тебя моя кожа.

Он отпускает.

На коже остаётся тепло его пальцев. Я ненавижу тело за то, что оно помнит.

– Я не отдам её сегодня, – говорит Иван.

– Я не спрашивала.

– Но думала.

– Я всегда думаю о ней.

Он смотрит в сторону, и я понимаю: попала.

Ему неприятно знать, что всякий раз, когда я молчу, я не молюсь ему и не строю вокруг него желание. Я считаю шаги до кожи. Пробую законы. Запоминаю запахи. Ищу слабое место в его пальцах, сундуках, людях, сне.

– После свадьбы отец потребует доказательства, что ты не опасна для рода, – говорит он.

– Я опасна.

– Для них.

– Для всех.

– Для меня?

Я улыбаюсь.

– Особенно.

Он почти улыбается в ответ, но дверь распахивается.

Мирон стоит на пороге. Огромный, как плохо вырубленный дуб, с лицом человека, который предпочёл бы стоять под стрелами, чем между нами.

– Царевич. Время.

Иван кивает.

Потом протягивает мне руку.

Все хорошие истории врут в этом месте.

Там не бывает музыки, которая накрывает страх. Не бывает мягкого света, превращающего сделку в судьбу. Не бывает внезапной уверенности, что враг и есть единственный, кто поймёт.

Есть рука мужчины, который украл твою кожу.

Есть твоя ладонь, слишком холодная в его пальцах.

Есть коридор, полный людей, которые хотят увидеть, как ты споткнёшься.

Я кладу руку на его ладонь.

– Веди, муж.

Он чуть сжимает пальцы.

– Ещё нет.

– Тогда веди, вор.

Вот теперь он улыбается.

И это хуже.

Потому что я улыбаюсь тоже.

Палата венчания гудит.

Негромко. Под сводами собрали слишком много тел, и каждый делает вид, что пришёл праздновать, а не смотреть казнь без дыма. Впереди стоит царь Гордей. Старый, высокий, высохший, в золотом венце, под которым лицо кажется не царским, а похоронным. Рядом Борис. Широкие плечи, перевязанная рука после охоты, взгляд человека, который уже решил, куда ударит на первом же пиру. Фёдор держится в полутени у колонны. Его глаза находят моё запястье.

Я едва заметно приподнимаю рукав.

Показываю повязку.

Фёдор улыбается одними губами.

Он не разочарован. Нет. Он доволен тем, что серебро подействовало хоть немного. Значит, природа доказана. Значит, теперь он знает, какие двери открывать.

Священник начинает говорить.

Слова идут долго. О долге. О крови. О доме. О том, как жена становится частью мужа, а муж – стеной для жены. Люди любят строить стены из слов, чтобы не видеть решётки.

Иван стоит рядом.

Связь между нами натянута. Не приказ. Ожидание.

Когда священник соединяет наши руки красной лентой, я чувствую под пальцами пульс Ивана. Быстрый. Злой. Живой.

– Повтори, царевна, – говорит священник.

Я смотрю на его рот. Сухой. Тонкий. В углу белая крошка хлеба. Он боится меня меньше, чем хочет показать. Опасные люди часто путают веру с любопытством.

– Я, Василиса из рода…

Пауза.

В зале становится тише.

Какой род я должна назвать? Тот, что люди сожгли? Тот, что они вычеркнули из летописей? Тот, чьих женщин прятали под словами «нечисть», «падаль», «лесовая порча»?

Я чувствую, как Иван напрягается.

Скажи безопасно, шепчет через связь его страх.

Я кусаю внутреннюю сторону губы.