Маргарита Кирова – Царевна-лягушка: Проклятие кожи (страница 19)

Разница только в том, кто первым потеряет кровь.

– Ты не убьёшь царя, – говорю я.

– Прикажешь?

– Да.

Она улыбается, и я чувствую, как под рёбрами сжимается тонкая петля. Не боль. Предупреждение.

– Тогда говори.

Слова остаются во рту.

Глупо.

Недопустимо.

Слишком долго. Дольше, чем следовало.

Потому что если я произнесу приказ, закон послушается. Он вдавит мою волю ей в горло. Он сделает то, что я хочу. И боль заденет меня тоже.

Не это останавливает.

Останавливает то, что Василиса ждёт.

Она хочет, чтобы я сказал.

Хочет получить ещё одно доказательство, что я именно тот, кого она решила уничтожить.

Я меняю оружие.

– Ты не убьёшь его, потому что он пока нужен мне живым.

– Вот это уже честнее.

– И ты не будешь говорить с Фёдором наедине.

– О, нет. Ревность?

– Стратегия.

– Стратегия обычно не смотрит на рот.

Я замираю.

Она видит.

Конечно, видит.

С этим тоже нужно что-то сделать. С тем, как она стоит посреди моих покоев в чужом платье, с кровью на рукаве, с лицом человека, которого держат силой и который уже считает, сколько костей нужно сломать, чтобы выйти. С тем, что я помню её руку на своей ладони. С тем, что серебро вырывали из неё, а боль была моей.

Я подхожу к окну.

Внизу двор. Факелы у ворот. Дальше – чёрная линия города. Ещё дальше лес, где я нашёл её.

Нет.

Украл.

Слово Василисы не уходит.

– Завтра отец объявит день свадьбы, – говорю я.

– Быстро.

– После иглы Фёдора медлить нельзя.

– Ты женишься на мне, чтобы брат не украл у тебя добычу.

Я смотрю на стекло. В нём она отражается смутно. Не как женщина. Как тень у огня.

– Да.

– Благодарю за честность.

– А ты выйдешь за меня, чтобы остаться рядом с кожей.

– Да.

Мы оба молчим.

Странно, как легко становится от правды, если она достаточно уродлива.

У двери скребутся.

Я открываю не сразу. Сначала беру шкатулку с серебряной нитью и убираю в тайник за каменной плитой у камина. Василиса следит за движением моих рук. Хорошо. Пусть думает, что там я прячу важное.

Кожу я уже перенёс.

Дверь открывается.

Аграфена стоит на пороге, сгорбленная, серее обычного. В руках у неё поднос: отвар, чистые повязки, маленькая икона с ликом святого, которого в деревнях просят отогнать змей.

Она смотрит на Василису и быстро отводит глаза.

– Государь-царевич, царь велел передать: утром невесту поведут к портным. К полудню – к священнику. После заката – к нему на совет.

– Какой совет?

– О брачном договоре.

Василиса тихо смеётся.

Аграфена вздрагивает.

– Что ещё? – спрашиваю я.

Старая ключница мнёт край платка.

– Царевич Фёдор просил узнать, жива ли царевна.

Я улыбаюсь.

Аграфена бледнеет ещё сильнее. Она помнит эту улыбку. Я носил её после того, как Борис ударил меня при псарне, а я через три дня подмешал ему в седельное масло толчёный мак. Конь не сбросил его. Нет. Просто лёг на полдороге перед всем двором, и Борис шёл пешком через грязь в красных сапогах.

Мелочь.

Но я тогда понял: унижение часто режет глубже ножа.

– Передай моему брату, – говорю я, – что царевна благодарит за подарок.

– Иван, – произносит Василиса.

Я оборачиваюсь.

Она стоит у стола. У запястья кровь снова проступила через ткань. Лицо бледное до синевы, но подбородок поднят.

– Не благодарит, – говорит она.