Маргарита Кирова – Царевна-лягушка: Проклятие кожи (страница 18)

– Тяни, – говорит она.

– Оно рвётся.

– Тогда рви.

Я тяну.

Серебро выходит из раны медленно, тонкой скрученной спиралью. Оно не похоже на иглу. Фёдор вложил в неё заговор, и заговор успел проснуться. Металл цепляется за мясо, за кровь, за то, чему в человеческом теле Василисы не должно быть места. На миг из разреза проступает чешуя.

Настоящая.

Мелкая, тёмно-зелёная, с медным краем. Она раскрывается вокруг раны как защитный цветок.

Я забываю дышать.

Василиса замечает.

– Насмотрелся?

– Нет.

Это правда.

Слово выходит раньше, чем я успеваю придушить его.

Она перестаёт улыбаться.

Серебро выскальзывает последним живым волоском и падает на стол. Дымится. На дереве остаётся чёрный след.

Я бросаю пинцет в таз. Вода шипит.

Рана на запястье Василисы не закрывается. Кровь течёт по ладони, капает на край карты. На карте краснеет северная дорога, где стоит войско Бориса.

– Ткань, – говорит она.

Я беру полоску полотна.

– Не это.

– Что?

– Огонь.

– Ты хочешь прижечь?

– Хочу не умереть от серебряной гнили, царевич. Да, прижги.

Я зажигаю тонкую лучину от свечи. Держу над её рукой. Пламя качается, словно тоже не уверено, стоит ли касаться.

– Быстро, – говорит она.

Я прижимаю огонь к ране.

Василиса выгибается, но руки не отнимает. На лице ни слезинки. Только зубы сжаты так, что челюсть дрожит. Запах жжёной крови ударяет в горло. Чешуйки вокруг раны темнеют и уходят обратно под кожу.

Боль проходит через меня второй волной.

Сильнее.

Я хватаюсь свободной рукой за край стола.

Она видит.

– Ещё можешь вернуть кожу.

Я смеюсь.

Плохо.

Сухо.

– Сейчас? Когда ты ранена, а мой брат только что показал, что знает, чем тебя взять?

– Именно сейчас ты мог бы стать тем, кем себя считаешь.

– А кем я себя считаю?

Она наклоняется ближе.

Рана уже почернела по краям. Запах дыма между нами. Свеча бросает на её лицо дрожащий свет, и зрачки у неё кажутся длиннее.

– Не вором.

Слово попадает точно.

Я отступаю.

Внутри поднимается злость – старая, знакомая, удобная. Она всегда приходит, когда нечего ответить. Я беру серебряную спираль щипцами и кладу в пустую шкатулку. Фёдорова игла. Фёдоров подарок. Фёдоров первый промах.

– Ты не понимаешь двора, – говорю я. – Если я верну тебе кожу, тебя убьют раньше, чем ты дойдёшь до ворот. Фёдор не один. Борис почует слабость. Отец прикажет посадить тебя под замок. Священники принесут соль и огонь. Тебя разорвут на доказательства.

– Как заботливо.

– Как разумно.

– Разум обычно пахнет страхом, когда его произносят мужчины с чужим артефактом за пазухой.

Я разворачиваюсь к ней.

– Думаешь, с кожей ты была бы свободна?

Она медленно спрыгивает со стола. Её пальцы скользят по повязке на запястье. Белая ткань быстро становится красной.

– Да.

– Фёдор всё равно нашёл бы способ подступиться.

– Убила бы Фёдора.

– Борис?

– Убила бы Бориса.

– Отец?

Она смотрит на дверь, за которой где-то далеко дышит дворец моего отца.

– Его особенно.

Я должен ужаснуться.

Но во мне что-то успокаивается.

Вот она. Правда без придворного сахара. Василиса не добрая пленница, которую нужно удерживать, чтобы спасти от чужих рук. Она – то, что в лесу поднимает голову из-под корня, когда зверолов слишком близко ставит ногу.

Если отпустить, она укусит.

Если держать – тоже.