Маргарита Кирова – Царевна-лягушка: Проклятие кожи (страница 17)

– Сядь, – говорю я.

Она улыбается.

– Приказываешь?

Слово скребёт по комнате. После рощи, после терема, после дороги я уже знаю: приказ тянет невидимую жилу между нами. Он заставляет её тело слушаться, но каждый раз отдаёт чем-то назад – болью, вкусом, слишком коротким видением, которое мне не принадлежит.

Я не хочу платить перед ней.

Не сейчас.

– Прошу, – говорю я и ненавижу, как ровно это звучит.

Её улыбка меняется. На миг становится не злой, а внимательной.

Потом снова злеет.

– Вот как. Царевич умеет просить. Значит, день не потерян.

Она садится на край стола, будто это её комната, её карты, её ножи, её воздух.

Я подхожу медленно. Ставлю рядом таз с водой, вино, чистую ткань, пинцет из моей дорожной шкатулки. Отец подарил её Фёдору, когда тому исполнилось пятнадцать. Мне она досталась потом, когда Фёдор решил, что петли слишком тугие, а инструменты пахнут ржавчиной. Я тогда был рад. Братскую вещь можно было носить как кость в зубах.

Теперь хочется выбросить всё в огонь.

– Дай руку.

– Снова просишь?

– Пока да.

Она кладёт запястье на стол.

Кожа у неё тонкая, почти прозрачная у синей жилы. Я вижу, как серебро ползёт под ней – не металл, а живая мысль, чужая и холодная. Оно не просто отравляет. Оно ищет, куда вписаться, чтобы стать частью тела и оттуда есть её изнутри.

– Фёдор, – говорю я.

– Умный мальчик.

– Он не мальчик.

– Для меня вы все дети. Даже твой отец, хоть от него уже пахнет старой землёй.

– Ты видела его один вечер.

– Чтобы понять, как умирает человек, иногда хватает того, как он держит кубок.

Я не смотрю на её лицо. Нельзя. Там будет насмешка. Или боль. Оба хуже.

Я провожу пальцем рядом с серебряной нитью. Она дёргается под кожей, как рыба в мелкой воде.

Василиса втягивает воздух.

Коротко.

Только один раз.

– Больно?

– Нет. Мне приятно, когда в меня вползает освящённый металл, выкованный для разделки ведьм.

Я поднимаю взгляд.

– Ты всегда так говоришь?

– Когда хочу, чтобы человек перестал задавать глупые вопросы.

Я беру вино, лью на ткань, протираю нож. Потом её запястье.

Она не отводит руки.

Пахнет железом, травами и чем-то ещё. Не духами. В роще от неё пахло влажной корой и медью. Во дворце служанки пытались натереть её розовым маслом. Масло исчезло. Кора осталась.

– Если я режу здесь, – говорю я, – серебро уйдёт глубже?

– Если будешь медлить – да.

– Тогда молчи.

– Опять приказ?

– Нет. Совет человеку, который не хочет, чтобы нож дрогнул.

Она смотрит на меня.

Долго.

На этот раз в комнате ничего не происходит. Свечи не шипят. Дверь не стонет. Никто не врывается, чтобы остановить то, что не должно начинаться. Только её запястье под моей рукой – тонкое, прохладное, живое.

И я режу.

Кровь выходит тёмной.

Слишком тёмной для человека. Почти чёрной у края раны, а в глубине медной, будто в неё вмешали расплавленный металл. Серебро извивается. Уходит в сторону. Я вжимаю пальцы выше, перехватывая путь.

Василиса вздрагивает всем телом.

Боль бьёт мне в кисть.

Не как удар.

Как если бы под мою кожу тоже вошла нить и потянулась к локтю, пробуя меня на вкус.

Я стискиваю зубы.

– Чувствуешь? – спрашивает она.

Голос ровный. Слишком ровный.

– Да.

– Хорошо.

– Не радуйся.

– Я не радуюсь. Я учу.

Серебро пытается уйти вверх. Я подцепляю его пинцетом.

Василиса наконец издаёт звук.

Не крик.

Хрип.

Низкий, злой, почти звериный.

Я замираю.