Маргарита Кирова – Царевна-лягушка: Проклятие кожи (страница 16)
– Пойдём.
– Куда?
– В мои покои.
– До свадьбы? Как неприлично.
– Я вырежу из тебя серебро, Василиса.
Он говорит это тихо.
Без насмешки.
Без приказа.
Я должна была бы ответить ядом.
Должна была бы.
Но серебро движется под кожей живой нитью, а Иван держит ладонь открытой и не смеет касаться без моего выбора.
Я кладу свою руку в его ладонь.
На одно дыхание.
Только чтобы дойти.
Только потому что иначе упаду.
Он сжимает пальцы.
И в этот миг боль бьёт в него через связь.
Иван вздрагивает, но не отпускает.
Хорошо.
Пусть несёт часть.
Пусть знает, каково это – держать чужую кожу у сердца.
ГЛАВА 5. Серебро под кожей
Я веду её через западную галерею и впервые понимаю, что дворец умеет смотреть.
Не люди. Стены.
В каждом тёмном стекле, в каждом золотом цветке на резной раме, в каждом узком просвете между шторами что-то прячется и ждёт, когда я сделаю неверный шаг. При дворе даже камень слушает не хуже исповедника. Слуги уводят лица вниз, но плечи у них слишком неподвижные. Женщины у колонн не шепчутся, и это хуже шёпота.
Василиса идёт рядом.
Не за мной.
Рядом.
Серебро движется у неё под кожей, и я чувствую это своей рукой, хотя держу её только за пальцы. Тонкая холодная нить скользит под её запястьем: то впивается в сухожилие, то ищет дорогу выше – к локтю, к плечу, к горлу.
Она не хромает.
Не морщится.
Только губы у неё стали слишком бледными, а там, где она прикусила их раньше, кровь уже подсохла тёмной коркой.
Я сжимаю её пальцы крепче.
Она поворачивает голову на одно дыхание.
– Если сломаешь, – говорит тихо, – придётся самому носить.
– Я не ломаю то, что мне нужно.
– Именно поэтому люди и ломают чаще всего.
Я должен бы ответить. Я умею. С детства учился оставлять за собой последнее слово, даже если оно мелкое, злое, дешёвое. С братьями иначе не выжить. С отцом иначе тебя не заметят.
Но сейчас у меня во рту привкус чужой крови.
Её.
Моей.
Не понимаю.
И от этого злюсь сильнее.
У моих покоев стоят два стражника. Оба мои – из тех, кто служил мне ещё до Василисы, когда имя младшего царевича значило только одно: за службу платят хуже, чем у Бориса, и бьют чаще, чем у Фёдора. Один открывает дверь, второй старается не смотреть на руку Василисы.
Зря старается.
Серебряная нить под кожей вспухает, словно червь, и исчезает у косточки запястья.
Стражник бледнеет.
– Выйти всем, – говорю я.
– Царевич…
– Всем.
Они уходят.
Я запираю дверь.
Василиса медленно высвобождает руку из моей. Не сразу. Сначала пальцы скользят по ладони, оставляя прохладный след. Потом она отходит к столу. Там лежат карты западных земель, два неотвеченных письма от сборщиков податей и нож для вскрытия печатей.
Она берёт нож.
Я делаю шаг.
Она поднимает на меня глаза.
– Не подходи так резко. Я и без кожи могу оставить тебе второй рот.
– Закон не даст.
– Закон запретил мне вредить тебе напрямую. Сколько крови вытечет, прежде чем магия решит, что это вред?
Она держит нож правильно. Не как придворная женщина, которой подарили красивую игрушку. Не как кухарка. Лезвие вниз, кисть мягкая, большой палец на рукояти. В лесу она, наверное, убивала не хуже Бориса.
Нет.
Лучше.
Борис убивает громко.
Она, кажется, умеет делать так, чтобы человек сам подставил горло.