Маргарита Кирова – Царевна-лягушка: Проклятие кожи (страница 15)
Он защищает собственность, говорю я себе.
Не меня.
Собственность.
– Три дня, – повторяет Иван. – Или двор хочет, чтобы я жил с женщиной без венца? Как-то это не по-божески.
Сухогубый священник поперхнулся молитвой.
Гордей устало поднимает руку.
– Хватит. Свадьба будет. Через три дня. До тех пор невеста останется в женских покоях.
Нить внутри меня дёргается.
Женские покои могут быть далеко. Слишком далеко от кожи, если Иван не пойдёт рядом. Царь проверяет. Сам того не зная, но проверяет.
Иван отвечает сразу:
– Она останется в моих покоях.
Шум взрывается.
Борис говорит что-то грубое. Священник громче молится. Советники шепчутся. Женщины у окна закрывают рты рукавами.
Гордей не повышает голос.
– До свадьбы?
– До свадьбы.
– Ты позоришь дом.
– Дом пережил хуже.
Вот тут он ошибается.
Я чувствую, как старая царская ярость поднимается в Гордее. Не вспышка Бориса. Не игла Фёдора. Это медведь, который вспомнил, что у него ещё есть зубы.
– Осторожнее, Иван.
Имя звучит как удар.
Иван склоняет голову.
– Да, государь.
Он отступает вовремя.
Не ломается. Но отступает.
Гордей смотрит на меня ещё раз.
– Невеста младшего сына будет жить в северном крыле. Царевич Иван – рядом, в гостевых покоях. Доволен?
– Безмерно, – говорит Иван.
Лжёт так плохо, что почти красиво.
Нас отпускают.
Когда мы выходим из тронной залы, шум остаётся за дверями, как потревоженный улей.
В коридоре Иван хватает меня за руку.
Ту самую.
Серебро вспыхивает.
Я едва не падаю.
Он успевает удержать.
На этот раз касается не как хозяин. Как человек, который поймал чужую боль раньше мысли.
– Что?
– Ничего.
– Ложь.
Я хочу выдернуть руку, но пальцы не слушаются. Не из-за приказа. Из-за серебра.
Иван смотрит на запястье.
Тонкая точка прокола уже почернела.
Его лицо меняется.
– Кто?
Я смотрю через коридор.
Фёдор стоит у окна в конце галереи. Один. Спокойный. Свет ложится на его волосы мягко, как на икону перед пожаром.
Он видит, что мы смотрим.
И улыбается.
Не мне.
Ивану.
– Твой брат ласково здоровается, – говорю я.
Иван отпускает мою руку так осторожно, будто она может рассыпаться.
– Серебро?
– Да.
– Насколько плохо?
Я прислушиваюсь к телу. Игла ползёт выше, к плечу. Если дойдёт до сердца, человеческая оболочка начнёт трескаться. Будь я с кожей, выплюнула бы металл через рану. Сейчас я слабая, и это слово унижает больше боли.
– Достаточно, – говорю я.
Иван смотрит на Фёдора.
Впервые за всё время я вижу на его лице не обиду младшего сына. Не голод. Не злость, которой бьют стены.
Расчёт.
Холодный.
Внятный.
Он подаёт мне руку.