Маргарита Кирова – Царевна-лягушка: Проклятие кожи (страница 13)
– Дикая?
– Голодная, – говорю я.
Он смеётся.
Люди вокруг тоже, потому что старший сын царя засмеялся, а значит, им разрешено. Иван не смеётся. Я чувствую его напряжение у себя под языком.
Второй брат появляется без шума.
Фёдор выходит из тени арки так, будто всё это время стоял там, просто мир не хотел его замечать. Он не такой плечистый, как Борис, зато на палец выше Ивана и одет темнее всех. Лицо спокойное. Глаза внимательные, почти мягкие.
Опасный.
Борис – топор. Фёдор – игла в шве.
– Иван, – говорит он. – Отец ждёт в малой тронной зале.
– Не вышел встретить? – спрашивает Иван.
– Ты же не победу привёз.
Пауза.
Маленькая.
Хорошо поставленная.
Иван улыбается, но внутри его задевает не сильно, зато глубоко. Старая рана узнаёт старый палец.
Фёдор поворачивается ко мне.
– Царевна?
Вопрос звучит мягко. Он ещё не знает, как меня назвать, и не хочет первым ошибиться.
– Василиса, – говорит Иван.
Фёдор берёт мою руку прежде, чем Иван успевает решить, дозволено ли это.
Его пальцы прохладные. Приличные. Слишком лёгкие.
Он наклоняется к руке.
Не целует.
Только касается губами воздуха над костяшками.
И в этот миг тонкая боль входит в запястье.
Я не дёргаюсь.
Серебро.
Игла спрятана между его пальцами. Крошечная, почти невесомая. Она успевает проколоть кожу и уйти внутрь. Серебро ползёт по жиле, узнавая чужое тело.
Фёдор поднимает глаза.
Он ждёт крика. Или дыма. Или пятен на коже.
Я улыбаюсь.
– Как ласково у вас встречают родню.
В его взгляде мелькает интерес.
Иван ничего не заметил. Пока. Он занят Борисом, ступенями, унижением отца, которое уже ждёт наверху.
Фёдор отпускает мою руку.
Игла остаётся внутри.
– Двор скучал по новым лицам, – говорит он.
– Значит, я буду милосердна. Не дам ему скучать.
Борис снова смеётся.
Фёдор нет.
Именно поэтому я запоминаю его первым.
Малая тронная зала меньше, чем я ждала, и холоднее, чем должна быть при таком количестве людей. Стены расписаны битвами, победами, казнями и венчаниями. Люди любят рисовать одно и то же разными красками.
Царь Гордей сидит на высоком кресле у дальней стены.
Он стар. Не дряхл – это разные вещи. Старость висит на нём, как шкура медведя: тяжело, но ещё греет. Борода густая, почти белая. Руки большие. На пальцах перстни, в ногтях синеватые тени. Глаза – Ивана, только без голода. У Гордея в глазах сытость человека, который слишком долго ел первым.
Иван останавливается перед ним.
Кланяется.
Не низко.
– Отец.
– Иван.
Одно слово.
Ни радости. Ни удивления.
Я чувствую, как оно входит в Ивана. Не ножом. Нож был бы честнее. Слово входит, как холодная вода в сапог: мелко, противно, неизбежно.
Гордей смотрит на меня.
Долго.
В зале стоят советники, бояре, священник с сухими губами, две женщины у окна. Все молчат.
– Это она? – спрашивает царь.
Иван чуть поднимает подбородок.
– Моя невеста. Василиса.
– Чья дочь?
Вопрос вежливый только снаружи.
Иван отвечает:
– Древнего рода.
– У древних родов есть имена.
Я делаю шаг вперёд.
Нить кожи натягивается, но Иван рядом, и тело позволяет. Серебро в запястье греется, как маленький уголь.