Маргарита Кирова – Царевна-лягушка: Проклятие кожи (страница 12)
– Что ты увидела? – спрашиваю я.
Василиса смотрит на меня не как на вора. Хуже. Как на открытую рану, в которую можно заглянуть.
– Мальчика с деревянным соколом, – говорит она.
Я отворачиваюсь.
Поздно.
Она уже внутри.
И я внутри тоже.
К полудню мы выезжаем к столице.
Мирон едет впереди. Двое стражников за нами. Аграфена осталась в тереме и провожала Василису так, будто хоронит меня.
Василиса сидит на коне рядом. Держится уверенно, хотя седло ей чужое. Волосы распущены. Медовое платье укрыто тёмным плащом. На губе тонкая рана.
Дорога к столице широкая, грязная, знакомая до тошноты.
Отец получит моё письмо к вечеру.
Борис рассмеётся.
Фёдор задумается.
А я въеду во двор с женщиной, которую нельзя удержать и нельзя отпустить.
– Иван, – говорит Василиса.
Я поворачиваю голову.
Она редко зовёт меня по имени без яда. Поэтому слушаю.
– Когда ты поймёшь, что проиграл, не делай вид, будто тебя не предупреждали.
– Я не проиграю.
– Все так говорят в начале.
– А ты что говоришь в начале?
Она смотрит на дорогу.
– Имена.
– Зачем?
– Чтобы знать, кого звать из могилы, если он умрёт раньше, чем я закончу.
Я улыбаюсь, хотя спина холодеет.
– Моё запомнила?
Василиса смотрит на меня.
Долго.
Секунду лишнюю.
Потом отворачивается.
– Слишком хорошо. Подозрительно хорошо.
ГЛАВА 4. Двор встречает чудовище
В Аэлоре не принято смотреть стражникам в глаза.
Я это знаю.
И всё равно смотрю.
Первый у ворот отводит взгляд почти сразу. Второй держится дольше: рядом стоят люди, а мужская гордость часто сильнее разума. Его зрачки расширяются, когда он замечает мои. Не сразу. Сначала волосы. Платье. Лицо. Потом глаза.
Умный испуг приходит позже красивого.
– Царевич Иван, – объявляет Мирон.
Ворота столицы открываются.
Город пахнет дымом, кислой капустой, конской мочой, мокрой шерстью и страхом. Страх здесь не свежий, не острый. Он старый, как жир на стенах. Им пропитаны лавки, храмы, мостовые. Люди боятся не одного чудовища. Они боятся, что чудовище станет поводом вспомнить, как хорошо горит сосед.
По обе стороны улицы собираются лица.
Сначала любопытные. Потом жадные. Потом осторожные.
Кто-то узнаёт Ивана и кланяется недостаточно низко. Он замечает. Не подаёт вида. Внутри – вспышка. Резкая. Горькая. Резонанс приносит её мне, как искру на ладонь.
Я могла бы раздуть.
Пока не трогаю.
Дворец стоит на холме над городом. Белый камень, красные крыши, узкие окна. В солнечный день он, наверное, выглядит торжественно. Под низким небом кажется черепом, которому забыли закрыть рот.
У главных ступеней нас встречают.
Не царь.
Конечно.
Старший брат выходит первым.
Борис широк в плечах, громок даже в молчании, красив той грубой, прямой красотой, которую любят дружинники. Крепкая шея, светлая борода; рука сразу ищет рукоять меча, если мир слишком тих. Он смотрит на Ивана и улыбается.
– Братец. Неужели лес отдал тебя обратно?
– Не всего, – отвечает Иван. – Я кое-что привёз.
Взгляд Бориса переходит ко мне.
Он не скрывает оценку. Мужчины вроде него считают прямоту честностью, когда на самом деле это просто лень прятать грязь.
– Вижу.
Я спешиваюсь сама, прежде чем Иван успевает предложить руку или приказать принять её.
Подол касается грязной ступени.
Город за спиной шепчет.
Борис ждёт, что я склоню голову.
Я не склоняю.
Его улыбка крепнет.