Маргарита Кирова – Царевна-лягушка: Проклятие кожи (страница 10)

Моя губа цела.

Василиса открывает глаза.

В них нет слёз. Только такая ненависть, что я на миг вижу себя снаружи: мужчину в охотничьем кафтане, который стоит перед женщиной и держит её волю, как поводок.

Я хотел власти.

Получил.

Почему же так пахнет гнилью?

– Скажи, – произносит она очень тихо.

– Что?

– Скажи это снова. Послушай себя.

Я молчу.

Она делает шаг.

– Смелее, царевич.

– Ты поможешь мне стать царём, – говорю я вместо этого. – После коронации я верну кожу.

– Ложь.

– Сделка.

– Ложь, которой дали сапоги.

Я хватаю сумку с кожей.

Она сгибается, но не отступает. На этот раз боль приходит и ко мне: под ложечкой скручивает так, что темнеет в глазах.

Я отпускаю.

Плата растёт.

– Ты будешь моей женой, – говорю я. – Внешне. При дворе. Для отца, братьев, совета. В остальном можешь ненавидеть меня сколько влезет.

– Как щедро.

– Я не трону тебя без твоей воли.

Не знаю, зачем говорю.

Может, чтобы она перестала смотреть так.

Нет. Она смотрит ещё хуже.

– Ты уже тронул, Иван.

Тишина.

Потом за дверью Аграфена кашляет так громко, будто подавилась собственной смертью.

– Царевич, платье мерить надо.

Василиса не отводит взгляда.

– Заходи, – говорю я.

Старуха входит с двумя служанками и охапкой ткани. Видит кровь на губе Василисы. Видит моё лицо. Умнеет и молчит.

Платье цвета тёмного мёда. Слишком богатое для охотничьего терема, слишком старое для царского двора. Наверное, осталось от моей матери. Я не спрашиваю. Мать умерла, когда я был мал; всё, что от неё осталось, отец раздал церквям, старшим сыновьям и памяти. Мне достался терем.

Аграфена прикладывает ткань к Василисе.

Мёд становится ядом.

Василиса стоит с поднятыми руками, пока служанки крутятся вокруг. Шнуры, булавки, нижняя рубаха, тяжёлый пояс. Она не помогает и не мешает. Смотрит на меня через их плечи так, будто выбирает место, куда однажды войдёт нож.

– Волосы собрать? – спрашивает Аграфена.

– Нет, – отвечаем мы одновременно.

Старуха хмурится.

Василиса чуть улыбается.

Это хуже ссоры.

Когда женщины уходят, она остаётся в новом платье. Медовая ткань подчёркивает тёмные волосы, бледное лицо, красную ранку на губе. На миг я понимаю, каким её увидит двор.

Не чудовищем.

Соблазном, который пришёл босиком из леса и знает имена мёртвых.

И мне придётся делать вид, что я владею ею.

– Что? – спрашивает она.

– Думаю, сколько людей ты напугаешь ещё до ужина.

– Меньше, чем после.

Я смеюсь.

Не надо было.

Смех получается настоящим. Редкая вещь. Василиса слышит его и смотрит странно, будто нашла в ядовитой ягоде сладкую косточку.

В дверь стучат.

Мирон.

– Гонец ушёл. К полудню можно выезжать.

– Пусть готовят.

Он кивает и уходит.

Василиса подходит к столу, берёт мой нож, который я сам оставил слишком близко, и проверяет лезвие большим пальцем. В её руке нож выглядит как дома.

– Не можешь причинить мне прямой вред, – напоминаю я.

– Тебе – нет.

Она бросает нож. Он входит в деревянную стену рядом с моим плечом.

На волосок от уха.

Я не двигаюсь.

Она тоже.

Воздух между нами становится узким.