Маргарита Кирова – Рецепт выживания: наглость, фудтрак и один суровый инквизитор (страница 7)

На секунду я вижу перед собой не мрачного красавца и не местную версию проверяющего, а человека, перед которым все эти люди не зря опускают глаза. Он говорит ровно, без злости. От этого хуже. Злость можно переждать. Ровное решение – нет.

Я сглатываю.

– А можете сначала проверить товар по существу.

– Я это и делаю.

– Нет. Вы водите светящейся спицей над сметаной. Это не проверка еды.

– А что, по-вашему, проверка?

Я беру чистую перчатку, надеваю, достаю маленькую булку, разрезаю. На гриль кладу котлету из говяжьего фарша. Она шипит сразу, громко, уверенно. Жир выступает по краям, запах поднимается вверх. Я прижимаю котлету лопаткой, и на горячем металле собирается тёмная корочка.

Эрик следит за моими руками.

Не за грилем. Не за ножом. За руками.

Я чувствую этот взгляд кожей. Глупо, не вовремя, раздражающе. И режу лук тоньше, чем нужно.

– Следственный эксперимент, – говорю я. – Вы лично пробуете продукт и устанавливаете, есть ли приворотное зелье.

В толпе кто-то шепчет молитву.

Эрик переводит взгляд с моих рук на лицо.

– Вы предлагаете инквизитору храма съесть возможное зелье?

– Я предлагаю инквизитору храма сделать свою работу тщательно.

– Это дерзость.

– Это клиентский сервис.

Котлета поджаривается. Я переворачиваю её. Корочка ровная, тёмно-золотая. Сыр ложится сверху и начинает плавиться, обтекать мясо мягкими краями. Булки греются рядом. Я смазываю нижнюю часть соусом, кладу лист капусты, чтобы сок не размочил хлеб. Мясо. Лук. Огурец. Ещё соус, немного острого. Верхняя булка.

Бургер получается красивый. Неприлично красивый для допроса. Горячий, тяжёлый, с сыром, который медленно сползает по боку.

Я заворачиваю низ в бумагу и кладу на стойку между нами.

Эрик не двигается.

– Ну? – говорю я.

– Вы понимаете, что попытка воздействия на служителя храма усугубит дело?

– Если мой бургер способен подчинить инквизитора, я хочу внести это в меню отдельной строкой.

Его челюсть едва заметно напрягается. Намёк на эмоцию.

Он снимает одну перчатку.

Почему-то именно это заставляет меня замолчать.

Рука у него бледная, сильная, с тонкими шрамами на костяшках. Не рука кабинетного пугала. Рука человека, который бил и получал в ответ. Он берёт бургер аккуратно, словно предмет может взорваться.

Подносит ближе.

Пауза.

Люди вокруг перестали дышать. Ругар выглядывает из-за телеги. Старик прижимает ладонь к груди. Женщина с корзинами смотрит на бургер с таким страхом, будто сейчас решится судьба её детей.

Эрик задерживает на мне взгляд.

– Если это зелье, – говорит он, – вы пожалеете.

– Если это зелье, вы попросите картошку.

Он кусает.

Хлеб сминается. Сыр тянется. Сок из котлеты блестит на срезе. Капля соуса попадает ему на большой палец.

Эрик замирает.

Не театрально. Неловко. Тело будто забывает, что дальше надо двигаться.

Его глаза остаются открытыми.

Серые, холодные, и в них впервые что-то ломает поверхность.

Я жду.

Он не жуёт.

– Эй, – осторожно говорю я. – Жевать надо.

Он медленно закрывает рот. Жуёт. Один раз. Второй.

Пальцы на бургере сжимаются.

Я вижу, как напрягается сухожилие на его запястье. Как воздух застревает у него в груди. Как человек, который только что перечислял полномочия, вдруг держится за бумажную обёртку так, будто она последняя верёвка над пропастью.

Он глотает.

Тишина давит.

– Ну? – спрашиваю я уже тише.

Эрик не отвечает. Смотрит на бургер, словно тот сказал ему что-то страшное.

Потом поднимает палец, на котором осталась капля соуса.

И очень медленно облизывает её.

У меня пересыхает во рту.

Не потому, что это красиво. Хотя да, зараза, красиво. А потому что в этом жесте нет проверки. Нет закона. Нет храма. Есть голод, который человек прятал так долго, что сам забыл его имя.

Эрик резко опускает руку.

Лицо снова закрывается. Не полностью. Я уже видела трещину.

– Объект подлежит конфискации, – говорит он.

Толпа вздыхает.

Я упираюсь руками в стойку.

– Что?

– До окончания расследования.

– Вы только что попробовали!

– Именно.

– И?

– Воздействие подтверждено.