Маргарита Кирова – Рецепт выживания: наглость, фудтрак и один суровый инквизитор (страница 4)

Я не знаю, что ответить.

Он кусает снова. Уже жадно. Соус течёт по пальцам, капает на пыль. Гном облизывает запястье, ловит сырную нить, почти рычит, когда кусок капусты падает вниз. Поднимает. Сдувает пыль. Съедает.

– Пальцы не ешьте, – предупреждаю я.

– Не обещаю.

Он доедает за минуту. Потом смотрит на пустую бумагу с выражением человека, которого предали.

– Ещё.

– Оплата вперёд.

Ругар лезет в мешок. Достаёт что-то размером с куриное яйцо и бросает на стойку. Я ловлю рефлекторно.

Тяжёлое.

Жёлтое.

Я тру большим пальцем. Не краска. Не латунь.

– Это что?

– Самородок.

– Золотой?

– А какой ещё? У тебя странные вопросы, ведьма-повар.

Я смотрю на самородок. Потом на гнома. Потом снова на самородок.

В Москве за такое, наверное, можно было бы решить часть кредитов, купить новую вытяжку, закрыть штраф, заменить колесо и пару раз не плакать в бухгалтерию. Здесь я не знаю цен. Но вес говорит сам за себя. Уважительно говорит.

– Сдачи у меня нет, – честно сообщаю я.

– Тогда корми, пока не станет честно.

Сделка понятная.

Я делаю вторую шаверму. Потом третью, меньше: даже гном не должен умереть счастливым прямо у моей стойки в первый день работы.

Пока Ругар ест, я вытягиваю из него сведения.

Мир называется Аэлор. Или империя Аэлор. Тракт – Драконий, потому что когда-то по нему перегоняли драконов к северным крепостям. Теперь драконов мало, крепости далеко, а трактом ходят караваны, паломники, солдаты и люди, которым не повезло.

Еда под контролем храма Единой Меры. Мера, как я понимаю, это когда всем одинаково скучно и никто не просит добавки.

– Пряности? – спрашиваю я.

– Были.

– Где?

– У богатых. У старых семей. У контрабандистов. У покойников.

– Почему у покойников?

– Храм не любит, когда рот радуется больше души.

Я откладываю нож.

– Это официально так звучит?

– Почти. У них скучнее.

Ругар рассказывает, что торговля едой требует лицензии, печати, благословения, осмотра, оплаты, повторной оплаты, клятвы, ещё одной печати и разрешения от местного надзирателя. Придорожная торговля без знака храма карается штрафом, конфискацией или «очистительным трудом». Что бы это ни значило, звучит как работа за бесплатно и с песнями.

– А если накормить голодного?

– Смотря кто увидит.

– Вы увидели.

– Я гном. Мы видим только то, за что уже заплатили.

Он откусывает последний кусок третьей шавермы и почти стонет. Низко, коротко, стыдно. Потом кашляет и делает вид, что подавился.

Я не комментирую. Некоторые вещи между поваром и клиентом священны.

К тракту начинают подходить люди.

Сначала двое возчиков с телегой. Они останавливаются далеко, нюхают воздух и делают вид, что поправляют ремни. Потом женщина с корзинами. Потом тот самый старик, который назвал мой соус ведьминым дымом. Без мальчика. Смотрит в сторону, но ноги несут его к фудтраку.

Запах работает лучше вывески.

Жареное мясо, лук, сыр, чеснок, горячий хлеб. Это не просто запах еды. Это обещание: мир ещё можно поправить хотя бы на один кусок.

– Что это? – спрашивает возчик.

– Шаверма.

– Она кусается?

– Только если вы медленно платите.

Ругар вытирает бороду рукавом и встаёт во весь свой небольшой, но внушительный рост.

– Ешьте, – говорит он. – Или всю жизнь будете жалеть, что родились трусливыми.

Очень полезный клиент.

Очередь собирается осторожно. Люди держатся на расстоянии, шепчутся, чертят в воздухе угловатые знаки. Я выставляю меню на доске, хотя никто не понимает, что такое «сырный лаваш», «классика», «острая» и «без лука». Тогда я рисую: круг, мясо, огонь, счастливое лицо. Художник из меня плохой, но голод помогает расшифровке.

Первый возчик платит медной монетой. Я делаю ему маленькую порцию, почти пробник. Он кусает с видом человека, который ждёт подвоха. Потом хватает товарища за плечо и трясёт молча.

Товарищ берёт две.

Женщина с корзинами просит «без красного огня», потому что у неё слабый муж. Старик долго торгуется, потом покупает кусок жареной курицы и уходит за камень есть тайно. Через пять минут возвращается за второй порцией и уже не прячет глаза.

Я работаю.

Тело вспоминает быстрее головы. Щипцы, нож, соус, лаваш, гриль, бумага. День тянется горячей полосой. Пыль липнет к поту на шее. Солнце сползает к холмам. Руки пахнут чесноком и металлом. Деньги звенят в коробке из-под перчаток.

Люди едят и меняются.

Не все плачут, как Ругар. Кто-то смеётся. Кто-то ругается. Одна женщина, попробовав картошку с сырным соусом, внезапно говорит мужу, что его мать не права уже десять лет. Муж кивает, жуя, и выглядит почти счастливым. Мальчик, вернувшийся без матери, покупает крошечный кусок лаваша на медяк и убегает, прижимая его к груди.

Я ловлю себя на том, что мне хорошо.

Страшно, грязно, непонятно. Я в другом мире, у меня нет связи и дома. Но у меня есть очередь. Очередь – это порядок. Очередь – это люди верят, что ты дашь им что-то нужное. Очередь – это смысл, который можно завернуть в бумагу.

Когда солнце касается края холмов, я закрываю окно и вешаю табличку «Перерыв». Табличка московская, написанная маркером на пластике. Местные читают её как заклинание и уважают.

Я сажусь на ступеньку фудтрака. Ноги гудят. Спина болит. На фартуке пятна соуса, на руке ожог от гриля, в коробке лежат горсть медных, несколько серебряных и золотой самородок.

Ругар сидит рядом на камне и ковыряет зубочисткой в бороде.

– Ты понимаешь, что теперь о тебе пойдут слухи?