Маргарита Кирова – Рецепт выживания: наглость, фудтрак и один суровый инквизитор (страница 3)

Гном смотрит на гриль так, будто я раскладываю на нём карты его судьбы.

– Имя? – спрашиваю я.

– Ругар Гвоздь.

– Марина.

– Ведьма?

– Повар.

– Разница?

Я кладу на горячую поверхность лаваш, посыпаю сыром и жду, пока он начнёт плавиться. Сыр пахнет домом сильнее, чем я готова признать. Я была уверена, что в первую очередь буду скучать по телефону, ванной, маме, документам, Москве, нормальным дорогам. А скучаю по тому, что вчера ругалась на поставщика из-за дешёвого сыра.

– Ведьмы проклинают, – говорю я. – Повара кормят.

– А если плохо кормят?

– Тогда клиенты проклинают сами.

Ругар хмурится. Потом решает, что это шутка, и басовито фыркает.

Я режу курицу. Нож стучит по доске ровно, быстро. Этот звук приводит меня в себя лучше молитв и таблеток. Тук-тук-тук. Курица золотистая, с зажаренными краями, пахнет паприкой и чесноком. На сковороду летит лук. Сразу шипит – сладко, резко, нагло. Следом мясо. Жир оживает. Запах идёт наружу волной.

Ругар делает шаг ближе.

– Осторожно, – говорю я. – Стой за линией.

– Какой линией?

Я наклеиваю на землю перед окошком полоску малярного скотча. Не знаю зачем. Иногда цивилизация начинается с полоски скотча.

– Теперь вот этой.

Гном смотрит на неё с уважением.

– Магическая?

– Организационная.

Он кивает так, словно это страшнее.

Я смазываю лаваш чесночным соусом. Щедро. Белая густая полоса ложится на расплавленный сыр, зелень прилипает к ней маленькими зелёными островками. Добавляю капусту, огурцы, помидоры, мясо. Острый соус – тонкой линией. Ещё сыр, потому что Ругар выглядит человеком, который оценит.

Он следит за каждым движением.

– У вас тут что едят? – спрашиваю я.

– Кашу.

– Какую?

– Серую.

– А ещё?

– Репу. Варёную.

Я замираю с щипцами в руке.

– Всегда?

– По праздникам каша гуще.

– Сочувствую.

– Не надо. Я привык.

Вот это и страшно.

Я сворачиваю шаверму: края внутрь, начинку прижать, лаваш натянуть, шов вниз на гриль. Сыр снаружи ловит жар и превращается в корочку – золотую, пузырящуюся, с маленькими тёмными пятнами. Запах поднимается такой, что даже я, человек уставший и травмированный межмировым переездом, сглатываю.

Ругар перестаёт моргать.

Я заворачиваю шаверму в бумагу, кладу в картонный держатель и протягиваю.

– Горячо. Кусайте аккуратно.

Гном берёт двумя руками. Не ест сразу. Сначала подносит к носу. Вдыхает. Его брови сходятся на переносице, будто запах задел внутри что-то больное.

– Это... мясо?

– Да.

– И хлеб?

– Почти.

– И белое?

– Соус.

– Он живой?

– Только если не мыть холодильник.

Ругар смотрит на меня с ужасом.

– Шутка, – говорю я. – Ешьте.

Он кусает.

И замирает.

Лаваш хрустит под зубами. Сыр тянется горячей нитью. Соус выступает по краю и капает ему на бороду. Ругар не замечает. Он стоит посреди пыльного Драконьего тракта, держит шаверму так бережно, будто это маленький зверёк, и не двигается.

Я видела довольных клиентов. Видела, как люди закрывают глаза от первого куска после смены. Видела пьяные признания в любви к картошке фри. Видела мужчин, которые говорили «мне без острого», а потом героически краснели и просили ещё.

Но я никогда не видела, чтобы еда ударила человека, как воспоминание.

У Ругара дрожит нижняя губа. Он быстро жуёт. Потом медленнее. Потом закрывает глаза.

– Вы в порядке?

Он поднимает ладонь: тихо.

Я молчу.

Он глотает.

Садится прямо на землю.

– Эй.

Ругар смотрит на шаверму. Потом на свои руки. Потом снова на шаверму.

– Моя мать, – говорит он хрипло, – жарила грибы на камне. До устава. Мне было шесть. Я думал, забыл запах.