Маргарита Кирова – Рецепт выживания: наглость, фудтрак и один суровый инквизитор (страница 17)

Ругар ругается по-гномьи.

Эрик берёт бумагу, читает, и лицо у него становится таким спокойным, что мне сразу хочется проверить, где огнетушитель.

– Гильдия поваров? – спрашиваю я.

– Да.

– Они серьёзно угрожают человеку за шаурму?

– За власть.

Я смотрю на знак. Перечёркнутый нож. Дешёвая драматургия, но намерение ясное.

Странно, но страха почти нет.

Есть усталость. Злость. И горячее упрямство, которое поднимается во мне, как тесто возле печи.

Я беру бумагу, переворачиваю и пишу на обратной стороне маркером:

«Приходите голодными».

Эрик поднимает взгляд на меня.

– Это неразумно.

– Зато вежливо.

– Марина.

Я прикалываю ответ к двери рядом с их знаком.

– Эрик.

На этот раз он едва заметно смягчается.

Совсем немного.

Как трещина на льду.

Но я вижу.

И почему-то уверена: гильдия поваров – не самая большая опасность, которая ждёт меня на этом тракте.

Самая большая стоит рядом, пахнет кожей, дымом и моим чесночным соусом.

И имеет право первой пробы.

Я думаю, что после угроз нормальные люди прячутся.

Мы с Ругаром моем пол.

Точнее, я мою пол, Ругар держит ведро и рассказывает, что у гномов любая угроза, приколотая к двери, считается приглашением к переговорам топором. Эрик стоит у входа и делает вид, что проверяет улицу. На самом деле он проверяет каждый куст, каждый камень, каждую тень от колеса.

– Если будете смотреть на темноту ещё суровее, она сама придёт с повинной, – говорю я.

– Темнота редко действует одна.

– У вас очень тяжёлые отношения с поэзией.

– У меня тяжёлые отношения с теми, кто угрожает людям под моей ответственностью.

Я выжимаю тряпку. Вода в ведре становится мутной от пыли, соуса и прожитого дня. В московском фудтраке я ненавидела мыть пол после смены. Здесь это почему-то успокаивает. Если ты можешь оттереть жир со ступеньки, значит, мир ещё не полностью победил.

На маленькой плите булькает кастрюля с ночной похлёбкой. Не для продажи. Для нас. Вода, кости, лук, куски картофеля, морковь, которую местные называют красным корнем, и один лавровый лист из моих запасов. Я добавила его почти торжественно, как письмо из дома. Запах идёт тихий, глубокий: не праздник, а обещание не лечь спать голодными.

Ругар нюхает воздух и перестаёт рассказывать про топор.

– Оно готово? – спрашивает он.

– Через десять минут.

– Ты говорила это десять минут назад.

– Потому что суп не уважает нетерпеливых.

Эрик наконец отворачивается от двери.

– Ночной приём пищи не обязателен.

– Конечно. Как и радость, тепло, нормальные ботинки и право не быть вредным. Но люди всё равно ими пользуются.

Он ничего не отвечает. Зато остаётся.

Я наливаю похлёбку в три миски. В каждую кладу ложку сметаны и немного рубленой зелени. Сметана расползается белым облаком, зелень темнеет на поверхности, пар поднимается к потолку. Если размешать, суп становится светлее, мягче, запах лука смешивается с кислым молочным краем.

Ругар ест первым и обжигает язык.

– Горячо! – рычит он.

– Вот это неожиданность у горячей еды.

Эрик берёт миску обеими руками. Сначала держит. Смотрит на пар.

– Это не новая партия соуса, – говорю я.

– Я знаю.

– Тогда можете не проверять.

Он подносит ложку ко рту.

Пробует.

Я уже узнаю этот момент. Он не похож на восторг Ругара и не похож на обычный голод. Эрик слушает вкус так, будто тот может донести весть из далёкого города. Лоб чуть разглаживается. Пальцы на миске сжимаются крепче.

– Лук, – говорит он.

– Да.

– Он... сладкий.

– Если его долго готовить. Не сжечь, не утопить, не кинуть сырым в воду с чувством долга. Дать время.

Он переводит взгляд на ложку.

– В храме лук всегда был горьким.

– Его там обижали.

Ругар кивает с полной серьёзностью.

– Лук мстит. Я давно говорил.

Эрик ест ещё. Медленно. Я замечаю, что он сидит ближе к свету, чем обычно. Не у стены, не в тени, а у стола, где лампа освещает руки, миску, пар, край его лица.

– Что будет завтра? – спрашивает Ругар.

– Утром рынок, – отвечаю я. – Нам нужен сыр, мука, мясо и что-то, что можно выдать за овощи без суда.