Маргарита Кирова – Рецепт выживания: наглость, фудтрак и один суровый инквизитор (страница 16)
– Это кулинарная интрига.
Он встречает мой взгляд чуть дольше, чем нужно. Потом возвращается к бумаге.
Мы подписываем.
Когда перо касается строки, у меня внутри что-то сжимается. Я не люблю зависеть. Ни от арендодателей, ни от поставщиков, ни от проверяющих с печатями. Теперь моё право готовить в чужом мире привязано к мужчине, который может одним словом закрыть меня.
Но подпись ложится ровно.
Марина Соколова.
Не ведьма. Не улика. Не потерявшаяся.
Интендант.
Смешно.
Живо.
Эрик ставит свою подпись рядом. Между нашими именами остаётся маленький промежуток. Бумага пахнет чернилами, пылью и сырным соусом, который писарь пролил на край.
– Сделка вступает в силу немедленно, – говорит Эрик.
– Отлично. Тогда я возвращаюсь к работе.
– Уже вечер.
– Люди ужинают и вечером. Шокирующая мысль.
– Вы едва стоите.
– Я стоя зарабатываю лучше, чем сидя.
Он поднимается.
– Два часа. Потом закрываетесь.
– Вы теперь мой режим работы?
– Я ваш надзор.
– Я повешу вас в меню. «Надзор – бесплатно, настроение портит умеренно».
– Сначала согласуйте состав.
Я смеюсь раньше, чем успеваю остановиться.
Это короткий смех. Усталый. Но настоящий. И он словно ударяется о серые стены храма, где ему явно не рады.
Эрик поднимает взгляд на меня.
Не улыбается.
Но что-то в его лице меняется. Непривычно мягко, почти больно, как у человека, который стоит рядом с огнём и не знает, можно ли протянуть руки.
Я отвожу взгляд первой.
Потому что я повар, не идиотка, и знаю: некоторые вещи начинают гореть ещё до того, как их ставят на плиту.
Вечером я открываю фудтрак у тракта. На двери новая печать: тонкая, серебряная, с маленькой дополнительной чертой, которую Эрик объясняет как «разрешение под надзором». Я объясняю себе как «не тюрьма». Ругар прибивает рядом мою доску с меню. Криво, но от души.
Очередь приходит быстро.
Люди уже смелее. Сначала те, кто ел вчера. Потом новые. Слухи привели караванщиков, двух охотников, девочку с корзиной яиц и старого монаха, который шёпотом просит «то, что пахнет грехом, но без перца».
Я готовлю картошку, шаверму, маленькие бургеры из местной говядины. Еда выходит чуть другой: сыр солонее, мясо плотнее, картошка слаще. Мир меняет рецепты под себя. Я не сопротивляюсь. Я пробую, поправляю, запоминаю.
Эрик стоит рядом.
Не уходит.
Сначала я думаю, что он контролирует. Потом замечаю: он встаёт так, чтобы закрывать меня от дороги. Чтобы видеть тех, кто подходит сбоку. Чтобы никто не мог сунуть руку к кассе или схватить контейнер.
Каждый новый соус он пробует первым. Ложкой. С выражением человека, который подписывает смертные приговоры. Но теперь я вижу: после сырного он задерживает дыхание, после чесночного смотрит в сторону, после острого у него краснеют уши.
Я не говорю.
Я не настолько жестока.
Пока.
Ближе к ночи очередь редеет. Я мою гриль, закрываю контейнеры, пересчитываю выручку. Ругар спит на мешке картошки, обняв топор. Писарь, присланный фиксировать торговлю, уснул над отчётом, где на полях нарисовал круглый бургер.
Эрик кладёт на стойку маленький свёрток.
– Что это?
– Рыночные образцы специй. Разрешённых.
Я разворачиваю ткань. Внутри тмин, кориандр, сушёная зелень, копчёная соль. И маленький мешочек красного порошка.
Я поднимаю глаза.
– Это же под запретом.
– Это не для торговли.
– А для чего?
– Для изучения.
– Конечно.
Он задерживает взгляд на мешочек, потом на меня.
– Храните так, чтобы никто не нашёл.
– Вы только что помогли мне нарушить закон.
– Я помог расследованию.
– Вам не идёт врать. Скулы мешают.
Он собирается ответить, но в этот момент что-то стучит в дверь фудтрака.
Три раза.
Сухо.
Ругар просыпается мгновенно. Эрик уже держит руку у меча. Я беру нож.
На двери, прямо поверх серебряной печати, кто-то приколол чёрный знак: перечёркнутый нож. Под ним клочок бумаги.
Я снимаю его кончиком ножа.
Буквы местные, острые.
«Вкус принадлежит гильдии. Убирайся с тракта, ведьма, пока твой огонь не погасили».