Маргарита Кирова – Рецепт выживания: наглость, фудтрак и один суровый инквизитор (страница 14)
Он не шутит.
Старик наклоняется ко мне.
– Раньше на юге клали солнечную пыль в бобы. Люди ели и пели. Потом храм решил, что песни мешают порядку.
– Сколько?
– Марина, – предупреждает Эрик.
– Я спросила.
– Три серебра за щепоть, – говорит старик. – Пять, если не скажешь, где взяла.
Эрик кладёт на прилавок один серебряный.
– За тмин, кориандр и укроп.
– Жестокий мальчик, – вздыхает старик.
– Законопослушный, – поправляет Эрик.
– Это хуже.
Я забираю разрешённые специи, но успеваю поймать взгляд старика. Он едва заметно кивает на деревянную коробочку под прилавком. Там красное. Мало. Дорого. Опасно.
Не сейчас.
Я учусь.
Мы возвращаемся к фудтраку с мешками. Ругар помогает грузить, ворча, что человек, который платит золотом за еду, не должен таскать картошку бесплатно. Я обещаю ему ужин. Он сразу становится сторонником труда.
Эрик проверяет каждый мешок. Не пальцами. Ложкой для образцов, которую я выдала ему утром. Он носит её теперь в кожаном чехле на поясе, и это почему-то смешит меня больше, чем фартук.
– Что? – спрашивает он.
– Ничего.
– Вы улыбаетесь.
– У меня лицо такое.
– У вас лицо человека, который нарушит закон через десять минут.
– Через пятнадцать. Картошку надо помыть.
Он смотрит так, будто не решил, арестовать сразу или дождаться результата.
Я готовлю прямо на рынке.
Не полноценную торговлю. Официально – проверка закупленных продуктов. Так записывает писарь, который прибежал за нами и теперь сидит на ящике, потея над бумагами. Неофициально – рынок начинает сходить с ума от запаха жареной картошки.
Картофель я режу дольками. Местный – плотный, жёлтый, с тонкой кожицей. Хороший. Промываю в ведре, обсушиваю полотенцем. На сковороду – животный жир. Он плавится тяжело, пахнет деревней и костром. Лук туда же, но не сразу. Сначала картошка, чтобы схватилась.
Шипение.
У рынка меняется дыхание.
Люди могут бояться чеснока, храма, инквизитора, приворотных зелий и собственных желаний, но жареная картошка говорит на языке, который старше запретов. Крахмал, жир, соль, горячая поверхность. Простая магия.
Я переворачиваю дольки. Корочка уже золотая, местами коричневая. Добавляю лук. Он становится мягким, сладким, цепляется за картофель. Потом чеснок, совсем немного, чтобы не сгорел. В конце – укроп.
Эрик стоит рядом. По договору он должен пробовать первым.
Я накладываю маленькую порцию в миску. Сверху ложку сырного соуса. Жёлтый густой поток сползает между дольками, затекает в щели, обволакивает лук.
Протягиваю.
– Право первой пробы.
Он принимает миску.
Слишком спокойно.
Но я уже знаю, куда смотреть. Не на лицо. На пальцы. На дыхание. На крошечные задержки, которые он не успевает спрятать.
Он пробует одну дольку.
Корочка хрустит.
В толпе кто-то тихо скулит.
Эрик жуёт. Глотает. Смотрит на миску.
– Допущено.
– Какой щедрый отзыв.
– Соль допустима.
– Я повешу это на вывеску.
Он ест вторую дольку.
– Для проверки.
– Конечно.
Третью он берёт молча.
Я забираю у него миску, пока не началось злоупотребление полномочиями, и открываю продажу. Рынок ломается за семь минут. Сначала подходят самые смелые: Ругар, мясник, старик со специями. Потом женщины, которые вчера прятали тарелки. Потом мальчишки. Потом стражник, который покупает «для служебного анализа» и возвращается ещё дважды.
Я работаю медленнее, чем вчера. Специально. Мне нужно растянуть продукты и посмотреть на людей. Кто платит честно, кто тянется к кассе, кто смотрит на фудтрак с интересом, а кто с расчётом.
Эрик тоже смотрит.
Не на еду. На толпу.
И вот тут я начинаю понимать, зачем он на самом деле нужен.
Когда трое парней с рыночной окраины подходят опасно близко и один кладёт ладонь на край стойки, Эрик поворачивает голову. Парень убирает руку так быстро, будто стойка раскалилась. Когда торговец пытается спорить, что я заняла место без платы, Эрик спрашивает номер его лицензии. Торговец исчезает. Когда писарь хочет записать «ведьмин соус», Эрик холодно диктует: «кисломолочный состав с чесноком, проверен, временно допущен».
Я не благодарю.
Он не ждёт.
Это удобно и бесит.
К полудню мы возвращаемся к храмовому пункту. Я уставшая, но довольная. У меня продукты, новые деньги, список поставщиков и понимание, что фудтрак может жить.
Эрик приглашает меня внутрь для утверждения сделки в полной форме.
Комната та же. Стол тот же. Писарь тот же, только теперь он переводит взгляд на меня с опасной смесью страха и надежды: я накормила его картошкой, и человек начал сомневаться в овсяном уставе.
Эрик кладёт на стол новый документ.
– Это уже не временное разрешение.
– А что?