Маргарита Кирова – Рецепт выживания: наглость, фудтрак и один суровый инквизитор (страница 11)
Он кладёт перо на маленькую доску для записей. Очень аккуратно.
– В храме послушников учат сдержанности. Излишняя привязанность к вкусу считается слабостью.
– Вас учили не любить еду?
– Нас учили не подчиняться телу.
– Звучит как преступление против супа.
– Для вас всё шутка?
Я оборачиваюсь.
И сразу жалею.
Он близко. Слишком близко для спора и слишком далеко для того, чтобы это стало чем-то ещё. Лицо всё то же, собранное, холодное. Но в глазах теперь сталь треснула. Под ней усталость. Глубокая, старая. Как скважина, в которую никто давно не бросал камней, потому что боялся услышать, насколько она пустая.
– Нет, – говорю я. – Не всё.
Мы смотрим друг на друга.
Мясо шипит.
Снаружи Ругар кашляет так громко, что можно лечить неловкие паузы.
Я резко разворачиваюсь к грилю. Кладу сыр. Сыр плавится мгновенно, спасая нас обоих. Булки греются рядом, край становится хрустящим. Соус ложится на нижнюю половину. Лук, огурец, мясо, ещё соус. Верх.
Я протягиваю бургер Эрику.
– Следственный эксперимент номер два.
Он берёт.
На этот раз уже знает, что будет. Это видно по тому, как он собирает лицо заранее. Как человек перед ударом.
– Не обязаны, – внезапно говорю я.
Он задерживает взгляд на мне.
– Что?
– Вы можете не есть. Если это неприятно.
– Вы защищаете меня от собственного продукта?
– Я защищаю свой продукт от плохого настроения.
Это намёк на улыбку. Не на губах. Где-то у края взгляда.
Он кусает.
И снова всё меняется.
Только теперь я смотрю внимательнее.
Он жуёт медленно. Не от снобизма. От осторожности. Как будто каждый вкус нужно пропустить через охрану, прежде чем пустить внутрь.
Сыр. Мясо. Соус. Лук. Хлеб.
Я вижу, когда до него доходит чеснок. Вижу, когда соль. Когда кислота. Когда жирная сладость лука. Его зрачки чуть расширяются. Пальцы на бумаге напрягаются. На горле двигается кадык.
Это слишком личное.
Он стоит в моём фудтраке, в глупом фартуке, ест бургер как человек, которому вернули украденное, и я вдруг понимаю, почему храм боится вкуса. Вкус делает тело честным. А честного человека труднее держать за горло.
Эрик глотает.
– Вердикт? – спрашиваю я.
Он молчит.
Потом делает второй укус.
Я поднимаю брови.
– Для чистоты эксперимента, – говорит он.
– Конечно.
Третий укус он уже никак не объясняет.
Когда бургер заканчивается, он аккуратно складывает бумагу. Смотрит на свои пальцы. На них снова капля соуса. Он замечает, что я замечаю.
На этот раз не облизывает.
Вытирает салфеткой.
Жаль.
– Состав по-прежнему подозрителен, – говорит он.
– Очень удобно.
– Воздействие подтверждено.
– Оно называется «вкусно».
– Это предстоит установить.
– Сколько бургеров нужно съесть, чтобы установить?
Он снимает фартук. Медленно, возвращая себе роль инквизитора вместе с чёрной кожей и холодным лицом.
– Фудтрак остаётся под печатью. Вы остаётесь при нём. Торговля запрещена до решения.
– Нет.
Слово выходит раньше, чем страх успевает схватить его за хвост.
Эрик встречает мой взгляд.
– Нет?
– Нет. У меня продукты испортятся. Люди уже знают, что я здесь. Мне нужны деньги, поставки, место. Можете следить и пугать покупателей своим лицом. Но если запретите мне торговать, вы заберёте последнее, что у меня осталось.
Я говорю быстро. Торопливо. Горло сжимается, но я не дам этому стать слезами.
– Я не просила ваш мир и ваш храм. Вчера закрывала смену в Москве, а сегодня объясняю инквизитору, что щепотка – нормальная единица измерения. У меня нет дома, карты и знакомых, кроме гнома, который ест как промышленный измельчитель. Заберёте фудтрак – лучше сразу тащите меня в подземелье без окон. Снаружи я всё равно не выживу.
Тишина.
Даже гриль остывает как-то деликатно.
Эрик долго смотрит мне в лицо. Взгляд не мягкий. Но уже не тот, что вчера. Он будто пытается поставить меня в понятную колонку отчёта и не находит графы.
– Вы всегда говорите с представителями закона так?
– Только когда они портят мне бизнес.