Маргарита Кирова – Попаданка в мир, где живут только мужчины (страница 32)
– Нет.
– Это приказ маршала.
– Маршал не здесь.
– Он будет.
– Тогда подожду.
Рен глядит на меня через плечо Торна.
– Ева, вернитесь. Пожалуйста.
Опять просьба. В Арисе они действуют на меня хуже угроз.
– Мне нужно десять минут.
– У вас нет десяти минут.
– Тогда пять.
– Нет.
– Рен.
– Если я пропущу вас, меня отправят в гашение.
Торн слегка поворачивает голову. Не на Рена. На север, которого отсюда не видно.
Я медленно поднимаюсь. Ноги дрожат. Ладонь горит так, будто её держали в кипятке. На коже чёрный круг от печати. Неглубокий, но некрасивый.
– Я не прошу тебя пропустить, – говорю я. – Я уже прошла.
Рен закрывает глаза на секунду.
– Лиам идёт, – говорит он тихо.
– Тогда мне правда нужно быстро.
Я разворачиваюсь и иду в архив.
За спиной Рен не отдаёт приказ стрелять.
Старый архив оказывается не залом, а горлом.
Узкое помещение тянется далеко вглубь, полки стоят по обеим сторонам, высокие, кривые, забитые пластинами, свитками, коробками, костяными футлярами. Здесь нет белого света лабораторий. Лампы загораются по мере моего движения, зелёные и слабые. Пыль лежит на всём. На полу следы – не свежие, но и не столетние. Кто-то сюда ходил.
Я иду вдоль полок и читаю знаки. Уже немного могу. «Северные потери». «Инкубаторские протоколы». «Кровяные линии». «Домовые споры». «Угасание, первая ночь».
Внутри тонкие пластины, связанные металлическим кольцом. Я беру первую. Знаки вспыхивают, переводятся в голове с задержкой.
«По приказу Временного Совета все носительницы созидательной силы подлежат немедленной эвакуации в охраняемые зоны…»
Торн стоит рядом, не читает. Или делает вид.
«…распространять среди населения версию о полном исчезновении женской части родов до стабилизации магического фона…»
– Нет, – шепчу я.
Кто-то с самого начала знал, что исчезли не все.
Он останавливается в проходе, видит футляр в моих руках, чёрный след печати на ладони, Торна рядом со мной, солдат за решёткой.
Плохой знак. Лиам без выражения хуже Лиама с улыбкой.
– Ева, – говорит он. – Положи это.
– Ты знал?
Торн медленно поворачивается к нему.
– Знал? – повторяет он.
Лиам глядит не на Торна. На меня.
– Не всё.
– Это не ответ.
– Это единственный, который не будет ложью.
Я смеюсь. Тихо. Губа снова лопается, кровь попадает на язык.
– Конечно. У тебя ответы всегда аккуратно недорезанные.
– Не подходи.
Лиам впервые глядит на него по-настоящему.
– Убери нож, – говорит Лиам.
– Нет.
– Торн, печать сожгла твой ошейник. Ещё один всплеск, и он войдёт в позвоночник.
Я вздрагиваю и смотрю на шею Торна. Под металлом кожа красная, местами вздутая. Он даже не поморщился. Зверь, думаю я, и сразу ненавижу это слово. Не зверь. Человек, которого научили терпеть так хорошо, что его боль стала невидимой.
– Сними его, – говорю Лиаму.
– Здесь нет инструментов.
– Ложь.
– Сними, – повторяю я.
– Если я сниму ошейник без протокола, Торн будет объявлен свободным боевым активом. Его казнят.
– Если не снимешь, его может убить прямо сейчас.
– Поэтому выйдите из архива, и я…
– Нет.
Мы с Лиамом оба смотрим на него.
– Не выйду, – говорит Торн. – Пока она не возьмёт то, зачем пришла.
Я отворачиваюсь, потому что в глазах щиплет не от пыли.
Лиам закрывает глаза. На секунду он выглядит человеком, который стоит перед двумя дверями и знает, что за каждой кто-то умрёт.
– Быстро, – говорит он.
– Что быстро?
– Бери пластины. Не все. Только первые ночи, эвакуация, списки охраняемых зон. И футляр с зелёной меткой на третьей полке справа.
– Почему?