Маргарита Кирова – Попаданка в мир, где живут только мужчины (страница 34)

На краю ванны Степан выпускает третий лист.

Глава 12. Девочка в стекле

На секунду вспоминаю мамину кухню: синий свет над плитой, её пальцы на кружке с трещиной, голос – «если тебя занесёт в беду, сначала дыши, потом геройствуй». Я тогда сказала, что героини в нашей семье не предусмотрены генетически.

Ошиблась, похоже.

Мы читаем до утра.

Никто не предлагает спать. Даже Торн, хотя у него шея выглядит так, будто металл всё ещё там, просто стал невидимым и продолжает давить изнутри. Лиам дважды пытается обработать ожоги. Торн дважды отказывается. На третий раз я молча ставлю перед ним чашку с водой, бинты и раствор. Он глядит на меня, потом на Лиама.

– Быстро, – говорит Торн.

– Как скажешь, – отвечает Лиам.

– Не как скажу. Быстро.

– Я услышал разницу, – говорит Рен.

Они работают у стены. Лиам осторожен, почти зол от этой осторожности. Торн сидит неподвижно. Я читаю.

Пластины пахнут пылью, старой кожей и чем-то травяным. Знаки то вспыхивают, то гаснут, перевод приходит кусками, иногда с задержкой. Я уже знаю достаточно слов, чтобы ловить подмены. «Эвакуация» слишком часто стоит рядом с «изоляцией». «Защита» рядом с «отказом от права выхода». «Стабилизация» рядом с «контролем рождаемости».

У них здесь плохая привычка называть клетку полезным словом.

– Здесь списки, – говорю я.

– Какие?

– Охраняемые зоны. Восточные сады. Подземные хранилища. Медные монастыри. Стазисные…

Слово не переводится сразу. Оно раскладывается на два знака: сон и сохранение.

– Стазис, – говорит Лиам.

– Ты знаешь это слово.

– Да.

– Откуда?

Он возвращается к бинту на шее Торна. Медлит.

– Из детских страшилок.

– Лиам.

– И из закрытых лабораторных ссылок.

– Лучше.

– Не настолько.

«Партия Стазиса А-17. Состояние стабильное. Пробуждение запрещено до восстановления созидательного поля или появления первичного Источника. Правовой статус закреплён в сухом архиве до решения Совета».

Даже Торн перестаёт дышать так слышно.

– Появления чего?

Кайан, который до этого стоял у стеклянной стены и говорил с кем-то через закрытый канал, резко оборачивается.

– Покажи.

Я не отдаю пластину. Держу так, чтобы он видел.

Лицо не меняется. Но я уже умею смотреть. У него белеет кожа у шрама.

– Ты знал о Стазисе, – говорю я.

– Нет.

– Кайан.

– Нет.

Один раз можно поверить. Возможно.

– Ты?

– Я подозревал, что были хранилища.

– Где?

– В записях о расходе энергии. Несколько старых линий получали питание, хотя считались разрушенными. Мне не давали доступ.

– Ты пытался?

– Да.

– Когда?

– С двенадцати лет.

Это не тот ответ, который я ждала.

– Почему с двенадцати?

– Потому что в двенадцать я нашёл в вещах своего наставника гребень с женским волосом.

– Настоящим, – добавляет он. – Не музейным. Не реликвией. Свежим. Тёмным. Он хранил его в кислотозащитном футляре и напивался каждый год в одну и ту же ночь. Я был неприятным ребёнком. Умным. Лез куда не надо. Спросил. Он ударил меня так, что я два дня не слышал левым ухом.

– Жив?

– Нет.

– Жаль.

– Ты сегодня щедра на сожаления, – говорит Лиам.

– День такой.

Я хочу спросить про гребень, про наставника, про двенадцатилетнего Лиама, который нашёл женский волос в мире без женщин. Но пластина в руке горит важнее.

– Если Стазис есть, – говорю я, – там могут быть живые женщины.

– Или тела, сохранённые как доказательство, – говорит Кайан.

– Или ловушка, – говорит Торн.

– Или всё сразу, – добавляет Лиам.

Пол под ногами кажется неустойчивым.

Мысль не приносит облегчения. Она слишком большая. Если там правда кто-то есть, значит, Арис триста лет строил мир на лжи. Если нет, значит, мне только что дали надежду, которую можно использовать как крючок.

Снаружи приходит Рен. Голос через стену:

– Маршал, – докладывает Рен. – Инспектор столицы прибыл раньше срока.