Маргарита Кирова – Попаданка в мир, где живут только мужчины (страница 36)
– Лиам.
– Да.
Одно слово. Признание без украшений.
Кайан делает вдох через нос. Медленно.
– Ведёшь. Сейчас.
Мы идём через служебный ход за ванной.
Разумеется, у моей комнаты был служебный ход за ванной. Я ищу взглядом Лиама. Он говорит:
– Я собирался рассказать.
– Когда? После завтрака в Репродуктории?
– После того, как пойму, не убьёт ли тебя правда.
– У тебя высокое мнение о своей способности дозировать чужие жизни.
– Заслуженно.
Я даже не успеваю возмутиться, потому что Кайан впереди бросает:
– Тише.
Коридор узкий. Торн идёт последним. Рен присоединился без приказа, или с приказом, не знаю. Он несёт мой рюкзак. Почему-то это трогает сильнее, чем должно. Рюкзак грязный, земной, с порванной лямкой. В руках солдата Ариса он выглядит как доказательство другого мира, которое всё ещё не сдали в архив.
Мы спускаемся на два уровня ниже лаборатории. Лиам открывает дверь тремя разными ключами: металлическим, кровяным и голосовым. На голосовом он произносит имя.
– Мара.
– Кто это?
Не просто прохладно. Холодно так, что дыхание становится белым. Комната круглая, стены покрыты инеем. В центре – капсула. Не такая, как Инкубаторы. Больше. Вертикальная. Из тёмного стекла, оплетённая тонкими медными трубками и зелёными, почти мёртвыми нитями света.
Лет четырнадцать. Может, шестнадцать. В стазисе возраст обманчив. Тёмные волосы плавают вокруг лица, как водоросли. Кожа почти прозрачная. На запястье браслет с тем же открытым кругом, что на моём платье. Глаза закрыты. Ресницы тёмные. Она выглядит не мёртвой.
– Как её зовут?
– Сана.
– Откуда она?
– Из партии Стазиса А-17.
– Ты знал.
– Я нашёл её восемь лет назад.
– Восемь.
– Да.
– И не доложил.
– Кому? Конклаву? Репродукторию? Людям, которые спрятали её в стене и вырезали из всех карт?
– Мне.
– Тогда ты был бы обязан доложить.
Я кладу ладонь на стекло. Оно холодное. От холода больная ладонь почти успокаивается. Внутри капсулы ничего не происходит. Ни вспышки. Ни зелёного света. Только девочка в стекле, тихая и невозможная.
– Она одна?
– В этой крепости – да.
– А в Арисе?
– Не знаю.
– Врёшь?
– Нет.
Торн стоит у двери. Его лицо стало грубее. Он глядит на Сану не как на чудо. Как на ребёнка, которого забыли в холоде.
– Разбудить можно? – спрашивает он.
– Возможно. Но риск высокий. Она привязана к старому контуру, а он почти мёртв. Без полного протокола пробуждение может остановить сердце.
– А с протоколом?
– Протокол у Конклава.
– Конечно, – говорю я.
Глаза у неё тёмные, мутные от жидкости и сна. Она не глядит на Лиама, Кайана, Торна или Рена.
Губы в капсуле шевелятся. Звука нет, но я всё равно понимаю.
– Нет, нет, нет…
– Что происходит? – спрашивает Кайан.
– Контур проснулся.
– Это плохо?
– Если он проснётся до стабилизации, она умрёт.
Сана бьётся внутри капсулы. Несильно, но её пальцы скребут стекло. Тонко, страшно. Я прижимаю вторую ладонь к поверхности.
– Что делать?
Лиам работает быстро, слишком быстро.
– Убери руки.
– Нет.
– Ева, ты усиливаешь процесс.
– А если уберу?
Я смотрю на Сану. На её рот, который пытается сказать что-то ещё. На волосы, на браслет, на тонкую шею.
– Лиам.
Он закрывает глаза на долю секунды.
– Она может снова уснуть. Или сердце остановится сразу.
– Хороший выбор. У вас тут талант.
– Стабилизировать.