Маргарита Кирова – Попаданка в мир, где живут только мужчины (страница 30)

Конклав хочет перевезти меня в Репродукторий.

А я хочу карту закрытого сектора, где, по словам Лиама, хранятся старые хроники Угасания.

Вечером я сижу у стекла и рисую в блокноте схему крепости по памяти. Торн точит нож. Рен стоит за стеной. Лиам ушёл час назад, оставив меня с данными и слишком многими мыслями.

– Торн, – говорю я.

– Да.

– Если человек хочет пройти туда, куда нельзя, ему лучше идти один?

– Нет.

– С охраной?

– Нет.

– Тогда как?

– С тем, кто знает, где пол не держит.

– Ты знаешь?

– Да.

– Поможешь?

– Нет.

– Ты скучный.

– Живой.

– Спорный аргумент.

– Зачем тебе закрытый сектор?

Я не спрашиваю, откуда он понял. Уже не удивляюсь.

– Там хроники.

– Лиам даст.

– Лиам даст то, что считает безопасным.

– А маршал?

– Кайан даст то, что считает нужным.

– А я?

– Ты скажешь, что северный ход плохой.

– Он плохой.

– Вот.

– Старый архив не в северном ходе.

– Где?

– Под залом связи. Два уровня вниз. Решётка без замка, но с печатью.

– Как пройти?

– Нельзя.

– Торн.

– Нельзя тебе. Печать режет живую магию.

– А если во мне нет магии?

Он глядит на зелёный след на моей ладони.

– Есть.

– Почему ты говоришь?

– Потому что ты всё равно пойдёшь.

– И?

– Так меньше умрёшь.

– Это почти помощь.

– Нет.

– Конечно.

Рен уходит в 02:40 по моим условным часам. Новый солдат приходит сонный, с раздражённым лицом и слишком большим доверием к прозрачной стене. Торн сидит у двери, глаза закрыты. Не спит. Я знаю.

– Не делай, – говорит Торн, не открывая глаз.

– Я ещё ничего не сделала.

– Уже.

– Тогда поздно.

– Я остановлю, – говорит он.

– Знаю.

– Всё равно?

– Всё равно.

Стена под моей ладонью вдруг зеленеет.

Не как раньше. Не тонкой линией. Вся панель вспыхивает мягким светом, и стекло бесшумно раскрывается.

Новый солдат в коридоре поворачивается слишком медленно.

Я иду к старому архиву под залом связи.

Глава 11. Старый архив

Бежать в длинном белом платье – плохая идея.

Я понимаю это на третьем повороте, когда подол цепляется за выступ в полу, а я едва не лечу лицом в стену, которая, может быть, живая, а может, просто настолько дорогая, что падать на неё неприятно по политическим причинам. Ткань тянет назад. Я шиплю, хватаю её обеими руками и рву сбоку почти до бедра.

За спиной уже кричат. Новый солдат, тот сонный и раздражённый, наконец понял, что женщина-Источник не собирается послушно вернуться в комнату после случайного открытия двери. Торн где-то рядом. Я слышу тяжёлые шаги, но он не догоняет меня сразу. Может, даёт фору. Может, выбирает, как остановить так, чтобы не сломать. Очень мило с его стороны, если забыть, что он всё равно собирается остановить.

Я вспоминаю карту. Та, урезанная, называла этот участок «служебным соединением». Лиам нарочно не объяснил, куда ведёт левый ход. Значит, туда и надо.

Пол под ногами меняется. Был гладкий, тёплый, почти упругий. Становится холодный, каменный, с узкими металлическими полосами. Воздух пахнет пылью. Не лабораторной, стерильной, а настоящей. Пыль старых помещений, где слишком долго не двигали вещи. Этот запах неожиданно родной. Университетские подвалы пахли примерно так же, если не считать мышиного дерьма и дешёвой краски.