Маргарита Кирова – Попаданка в мир, где живут только мужчины (страница 27)

Сайрус глядит на меня почти с сожалением.

– Ева Морозова, иногда мир не спрашивает нас, хотим ли мы быть нужными.

– А иногда мы ломаем мир, который так плохо воспитан.

Слишком громко. Слишком красиво. Почти театрально. Я слышу это сама и морщусь. Но зал слышит другое. У кого-то в глазах страх. У кого-то – восторг. Очень плохо. Символы питаются такими фразами.

– Жду нашей следующей беседы, – говорит Сайрус.

Обратно нас ведут другим коридором.

Торн идёт рядом и вдруг спрашивает:

– Есть хочешь?

– Что?

– Ты плохо ела утром.

Лиам глядит на него так, будто тот совершил дипломатический прорыв дубиной.

У меня вырывается смех. Потом смех обрывается. Я прикрываю рот ладонью. Белая ткань рукава касается губ, и мне хочется сорвать платье прямо в коридоре.

– Нет, – говорю я. – Не хочу.

– Позже.

Простой ответ. Без политики. Без магии. Без судьбы мира.

Глава 10. Семь дней

В первый день я получаю карту.

Не полную, конечно. Если бы Лиам принёс полную карту крепости после заседания Конклава, я бы решила, что он либо влюбился в меня до потери разума, либо хочет, чтобы меня поймали у первого же поворота. Первое маловероятно. Второе слишком изящно для ранней стадии нашего недоверия.

Жилой сектор. Лаборатории. Нижние технические ходы, отмеченные серым. Три лифта. Два зала связи. Тренировочные уровни. Кухня. Старый архив – зачёркнут. Рядом чужой рукой выведено: «сухой архив / сердце?» – и зачёркнуто ещё злее. Северный ход – зачёркнут дважды. Я смотрю на двойную линию и вспоминаю голос Торна: «Там убивают медленно».

– Что в северном ходе?

Лиам сидит на новом стуле. Я добилась второго стула окончательно. Кайан не комментировал, но стул появился, а с ним маленькая победа стала частью мебели.

– Старая система охлаждения контуров.

– Торн сказал, там убивают медленно.

– Торн много чего говорит.

– Нет. Именно поэтому, когда говорит, я слушаю.

– Разумно.

– Так что там?

– Северный ход ведёт к старым камерам гашения. До Угасания их использовали для опасных магов. После – для тех, кого не могли казнить публично.

– Камеры пыток.

– Камеры подавления.

– Лиам.

– Да. Камеры пыток.

Я делаю пометку в блокноте: «Север – не путь. Возможно, тюрьма. Возможно, информация».

– Ты всё записываешь? – спрашивает он.

– Да.

– Даже то, что опасно?

– Особенно.

– Если Конклав получит твой блокнот…

– Я подпишу его «личный дневник, скучно, не читать». Это срабатывало на моей соседке весь первый год.

– Соседка?

– Женщина, которая жила со мной в одной комнате.

– Добровольно?

Потом понимаю, как это звучит в Арисе, где женщин нет триста лет, а любую близость с ними уже пытаются оформить как имперский протокол.

– Да, Лиам. В моём мире две женщины могут жить в одной комнате и спорить о немытой посуде, не вызывая религиозного кризиса.

– О посуде?

– Очень серьёзная тема.

– Кто побеждал?

– Плесень.

– Не записывай плесень как социальный институт.

– Поздно.

Торн сидит у двери и чистит нож. Нож у него странный: широкий, без украшений, с тёмной выемкой вдоль лезвия. Чистит он его кусочком ткани уже пятнадцать минут, хотя клинок давно чистый. Похоже, ему просто нужно что-то делать руками.

– Кофе будешь? – спрашиваю я у Лиама.

– Каор.

– Я буду называть это кофе, пока не вернусь домой или не умру. Выбирай, что тебе приятнее.

– Каор буду.

– Торн?

– Да.

Я встаю, и оба мужчины следят за мной.

– Серьёзно? – Я останавливаюсь. – Я иду к столику. Он в трёх шагах. Он уже один раз проиграл мне бой.

– Он слабый.

– Ты был на моей стороне.

– Я был за еду.

Вот такой разговор ничего не решает. И всё же он ложится в комнату как доска через яму. По ней ещё страшно идти, но уже можно представить.

На второй день я начинаю стравливать их.

Негрубо. Грубое стравливание быстро видно. Я не хочу, чтобы Кайан и Лиам начали мериться властью прямо у моей кровати. Хотя часть читательниц в моём мире оценила бы зрелище. Нет, Ева. Не туда.