Маргарита Кирова – Попаданка в мир, где живут только мужчины (страница 26)
– Что именно?
– Всё.
– Удобно быть символом. Можно ничего не делать, люди сами справятся.
– В этом опасность символов.
– Ты сегодня философ?
– Я не спал.
– Заметно.
Торн идёт молча. У него новая форма. Без знаков, но чище. Ошейник оставили. Конечно. Белое платье и ошейник рядом. Вот вам Арис в двух деталях.
Семь членов Конклава сидят полукругом на возвышении. Перед ними – пространство, пустое, как место для казни. Сайрус в центре. Сегодня он в серебре и тёмно-зелёном, и это раздражает: зелёный теперь должен быть моим цветом, цветом ростков, а не его спокойной власти.
Кайан останавливается у нижней ступени.
– Источник Ева, – произносит герольд.
Я поворачиваю голову к Кайану.
– Они серьёзно?
– Да.
– Могу я потребовать фамилию?
– У тебя есть?
– Есть.
– Тогда скажи.
Герольд уже открывает рот для следующей фразы.
– Ева Морозова, – говорю я громко.
Моя фамилия ударяется о стены чужим звуком. Морозова. Снег, двор перед общагой, папка с документами, мама, которая ругается, что фамилия красивая, но подпись у меня всё равно как кардиограмма умирающего хомяка.
Сайрус слегка наклоняет голову.
– Ева Морозова, – повторяет он без ошибки. – Конклав приветствует вас.
– Я бы сказала, что рада знакомству, но Лиам учит меня уважать точность.
У Лиама за спиной, кажется, останавливается дыхание.
– Тогда будем точны. Вы – первая женщина, появившаяся в Арисе за триста лет. Вы демонстрируете признаки Источника. Ваше присутствие стабилизирует магию, исцеляет ткани, пробуждает мёртвые контуры и вызывает сильную реакцию у мужчин.
– Последний пункт звучит как ваша проблема.
Один из членов Конклава, сухой старик с лицом резчика по кости, резко наклоняется вперёд.
– Девочка…
– Ева, мы понимаем ваше раздражение, – перебивает Сайрус.
– Нет.
– Нет?
– Вы понимаете, что раздражение полезно учитывать. Это не то же самое.
Сайрус глядит на меня с почти ласковым вниманием.
– Чего вы хотите?
– Свободы передвижения в пределах безопасных секторов. Доступа к информации. Права отказаться от процедур. Права говорить с теми, кто не входит в ваш список. И гарантии, что меня не будут использовать для размножения.
Слово «размножение» производит эффект хуже удара.
– Вы грубы, – говорит худой мужчина с длинными серебряными серьгами.
– Нет, – говорю я. – Грубо – это обсуждать моё тело так, будто меня нет рядом. Я просто экономлю время.
Сайрус не вмешивается. Он позволяет залу почувствовать мой язык. Позволяет им разозлиться. Тоже ход.
– Протокол Возрождения, – говорит он наконец, – не является наказанием. Это шанс спасти Арис.
– Через мою матку.
– Хорошее слово. Острые края.
– Вы мыслите из личной боли. Это понятно. Но перед нами мир, который умирает. Леса каменеют. Реки гниют. Инкубаторы отказывают. В северных провинциях дети не доживают до пятого года в трёх случаях из десяти. Женская энергия была не украшением нашего мира. Она была частью его дыхания. Без неё Арис задыхается.
– Тогда почему вы говорите со мной как с аппаратом искусственной вентиляции лёгких?
Сайрус впервые не отвечает сразу.
– Потому что вы появились вчера, – мягко говорит Сайрус. – А наш мир умирает триста лет.
Он умеет делать из насилия усталость. Из контроля – долг. Из моего отказа – каприз рядом с чужим кладбищем.
– Тогда вы потерпите семь дней, – говорю я.
– Это недопустимо. Источник должен быть переведён в столицу немедленно и помещён под защиту Репродуктория.
Торн слегка поворачивает голову, будто выбирает, кому первым сломать шею, если начнётся.
– Что такое Репродукторий?
У Лиама дрогает палец на краю стола. Очень мало. Почти ничего. Но я уже научилась замечать, когда он не хочет заметить сам себя. За его плечом один из советников шепчет другому: «Внутренние уровни закрыть первыми». Не «архивы». Не «инкубаторы». Уровни.
– Медицинский комплекс, – говорит Сайрус.
– Врёте.
– Да, – говорит Сайрус после паузы. – Не только медицинский.
– Нет, – говорю я.
– Ваше согласие не требуется.
На этот раз Кайан поднимает руку к рукояти оружия.
– Пока она под защитой северного фронта, требуется.
– Вы забываетесь, маршал.
– Нет.
Сайрус наблюдает. Он не злится. Ему интересно. Вот, кажется, настоящая причина заседания: не решить мою судьбу, а посмотреть, кто ради неё начнёт двигаться против привычного порядка.
– Семь дней, – говорит Сайрус. – Потом столица.
– Нет, – говорю я.