Маргарита Кирова – Попаданка в мир, где живут только мужчины (страница 22)

Я просто ломаю маленький столик.

Глава 8. Торн

Столик ломается с обидно тихим треском.

Я ожидала большего. Драмы. Искр. Воя крепости. Хотя бы возмущённого Рена за стеной. Вместо этого одна ножка поддаётся после десяти минут напряжённой работы металлической вилкой, стержнем для письма и чистой ненавистью. Я успеваю почувствовать победу, прежде чем столик перекашивается и чашка с каором медленно сползает к краю.

– Нет-нет-нет.

Не разбивается. Катится по полу и стукается о прозрачную стену. Рен глядит на неё. Потом на меня. Потом на столик с тремя ногами.

– Это был несчастный случай? – спрашивает он.

– Очень.

– Вы десять минут ковыряли крепление.

– Несчастный случай был длинным.

– В комнате повреждение мебели.

– Не драматизируй.

– И возможная попытка изготовления оружия.

– Из столика?

– Из ножки.

– Справедливо.

Через пять минут приходит не Кайан.

Приходит высокий мужчина в серой форме без знаков. Не солдат из обычной охраны. Слишком крупный. Плечи такие, что дверной проём кажется архитектурной ошибкой. Волосы тёмные, коротко обрезаны ножом или злостью, не парикмахером. На шее – широкий металлический ошейник, врезанный в кожу. На лице следы старых переломов: нос ломали дважды, скулу, кажется, тоже. Красивым его назвать нельзя. И это почти облегчение.

– Отдай.

Голос низкий. Хриплый. Слово без титула, без «пожалуйста», без лабораторной осторожности. Я неожиданно отдыхаю от такой прямоты.

– Нет.

– Отдай, – повторяет.

– Ты кто?

– Торн.

– Это имя или предупреждение?

Рен за стеной закрывает глаза.

Торн делает шаг. Пол под ним даже не скрипит, хотя должен бы из уважения к массе.

– Ножку.

– Сначала объясни, почему ты здесь.

– Назначен.

– Кем?

– Маршалом.

– Зачем?

– Чтобы ты не делала это.

– Поздно.

– Вижу.

У него глаза тёмно-карие, почти чёрные, но не пустые. В них нет благоговения. Нет липкого ужаса, который я видела у алхимиков. Нет интереса Лиама или холодной оценки Кайана. Торн глядит на меня как на проблему ростом метр семьдесят, вооружённую мебелью и плохим настроением.

– Ты не боишься меня?

– Нет.

– Почему?

– Маленькая.

– Маленькая, – повторяю я.

– Злая. Но маленькая.

Наверное, в этой ситуации полагается оскорбиться. Я бы оскорбилась, если бы внутри внезапно не стало легче. Меня называли Источником, ресурсом, аномалией, возможностью, проблемой. «Маленькая злая женщина с ножкой от столика» звучит почти как возвращение личности.

– Трогательно, – говорю я. – Всё равно не отдам.

Он не идёт следом. Просто стоит, рука вытянута, ладонь раскрыта. На костяшках шрамы. Один свежий порез плохо затянут. Ногти чистые, к удивлению. Ошейник на шее тихо тикает.

– У тебя кровь, – говорю я.

– Есть.

– У вас тут все считают это ответом?

– Да.

– Почему ошейник?

– Чтобы не убивал кого не надо.

– А кого надо?

– Кого скажут.

Он говорит это без гордости. Без стыда тоже. Просто факт, который давно сросся с кожей, как ошейник. Но под фактом есть что-то ещё. Усталость, может быть.

– Ты гладиатор, – говорю я.

– Была арена в коридоре?

– Нет. Лицо.

– Лицо плохое?

– Содержательное.

Рен издаёт странный звук. Торн поворачивает голову. Рен сразу находит важную точку на стене.

– Бывший гладиатор, – говорит Торн.

– Ныне?

– Охрана.

– Моя?