Маргарита Кирова – Попаданка в мир, где живут только мужчины (страница 19)

– Доступ к данным. Не пересказ. Полные записи. Рождения, смертность, линии, отказы Инкубаторов, патологии, магические срывы. Всё.

– Это закрытая информация.

– А я закрытая женщина. Найди обменный курс.

– Ты торгуешься за право спасать систему, которая тебе отвратительна.

– Я торгуюсь за информацию. Спасать или ломать – решу позже.

В дальнем конце лаборатории вспыхивает красная лампа. Один из Инкубаторов издаёт тонкий звук. Внутри мутной жидкости тело ребёнка начинает дёргаться.

– Контур падает! – кричит кто-то.

Я тоже двигаюсь туда. Охрана пытается преградить путь. Я обхожу. Один хватает меня за рукав. Я смотрю на его руку.

– Убери.

Инкубатор пищит. Лиам работает быстро: меняет кристалл, открывает клапан, режет себе палец и капает кровь в приёмник. Красная линия идёт по трубке. Не помогает. Пульсация внутри цилиндра слабеет.

– Нужен донор линии! – говорит алхимик с ямкой на подбородке.

– Он в другом секторе, – отвечает другой. – Не успеют.

Я смотрю на крошечную руку в жидкости. Она раскрывается и закрывается. Никакого лица толком. Никакой личности, скажет холодная часть мозга. Нейронная система не развита. Не романтизируй эмбриологию, Ева.

– Ева, нет, – говорит Лиам.

Стекло тёплое. Под ладонью проходит вибрация. Привкус меди наполняет рот. Зелёный свет вспыхивает внутри цилиндра. Трубки дрожат. Крошечное тело перестаёт биться в судорогах.

– Что я сделала?

Лиам стоит рядом. Лицо у него белое, глаза тёмные.

– Стабилизировала контур.

– Я не хотела.

– Знаю.

– Не записывай это как согласие.

– Никогда.

– Источник, – шепчет он.

Сзади кто-то опускается на колени. За ним ещё один.

Лиам оборачивается.

– Встать, – говорит он им.

И где-то за стеной уже бегут сообщения туда, где регент Сайрус Вейн ждёт удобного повода забрать меня.

Глава 7. Первый бунт

После лаборатории меня запирают снова.

Официально – «для восстановления». Неофициально – потому что половина алхимиков упала на колени, один попытался поцеловать край моей туники, а я едва не сломала ему нос кружкой с каором. Плохая новость: нос я всё-таки не сломала. Хорошая: кружку мне оставили.

Кайан приходит через двадцать минут.

Стоит за прозрачной стеной и глядит на меня так, будто стекло нужно не для того, чтобы держать меня внутри, а для того, чтобы он сам не сделал что-то непоправимое. Потом стена раскрывается, и Кайан входит.

Я сижу на кровати, колени подтянуты к груди. Волосы ещё пахнут лабораторией: озоном, растворами, тревогой. На ладони, которой я коснулась Инкубатора, остался слабый зелёный след. Я пыталась смыть его. Не смылся.

– Ты нарушила приказ, – говорит Кайан.

– Удивительно. Я была уверена, что спасла ваш дорогостоящий стеклянный плод.

– Не называй его так.

– А как? Солдат номер будущий? Функциональная линия? Биоматериал с перспективой умереть за империю?

Рен, стоящий позади, делает лицо человека, который хотел бы стать частью мебели.

– Рен. За дверью.

– Маршал…

– За дверью.

Рен уходит. Стена закрывается. Мы остаёмся без свидетелей, если не считать крепости и тайных каналов наблюдения. Я уже начала привыкать к тому, что приватность в Арисе – миф вроде единорогов, только менее полезный.

– Инкубатор был нестабилен, – говорит Кайан. – Ты вмешалась без понимания последствий.

– Да.

– Твоя сила могла убить его.

– Да.

– Могла убить тебя.

– Тоже да.

– Тогда почему?

Потому что рука дёргалась. Потому что я биолог и знаю, где заканчивается клеточная масса и начинается чужая будущая боль, но сердце у меня не всегда подписывает протоколы. Потому что они все смотрели на него как на потерянный ресурс, а не как на что-то живое.

– Не знаю, – говорю я.

Кайан проходит к столу. Видит чашку, которой я накрыла лист на краю ванны. Поднимает бровь.

– Что там?

– Политический заключённый.

Он поднимает чашку. Лист за это время вырос в крошечный стебель с двумя бледными прожилками. Кайан глядит на него дольше, чем стоило бы маршалу смотреть на растение.

– Уничтожить?

– Только попробуй.

Он не улыбается, но что-то в лице меняется.

– Значит, ты защищаешь даже это.

– Это живое.

– Не всё живое стоит защищать.

– Звучит как удобная мысль для военного.

– Звучит как опыт.

– Опыт часто просто травма, которая научилась говорить уверенно.

– Ты ничего не знаешь о моём опыте.