Маргарита Кирова – Попаданка в мир, где живут только мужчины (страница 18)
– Потому что тела не нашли.
– Ни одного?
– В официальных отчётах – нет.
– В неофициальных?
– За такие вопросы в Арисе исчезают мужчины.
– Женщины не могут. Их и так нет.
– Ты ужасна.
– Я аспирантка почти без сна. Это хуже.
– Кандидат?
– Долго объяснять. Мой второй вопрос: ты веришь хроникам?
– Нет.
– Почему?
Лиам наклоняется ближе. Не слишком. Но голос опускает.
– Потому что миры не теряют половину человечества без следов. Даже если магия гаснет, остаются кости. Волосы. Одежда. Записи. Песни. Остаётся грязь под ногтями мёртвых. А у нас остались законы.
В этот момент в нём впервые что-то не укладывается в роль. Не мягкий манипулятор, не учёный, не человек, который пришёл с книгой, чтобы купить моё доверие. Другой. Мужчина, который когда-то нашёл пустое место и понял, что оно слишком аккуратное.
– Ты искал, – говорю я.
– Мой второй вопрос.
– Лиам.
– Что такое биолог?
Он сбегает. Спокойно, красиво, на глазах. Я позволяю. Не из милосердия. Просто пока не знаю, куда ведёт тропа.
Я объясняю ему биологию. Не всю, конечно. Объясняю живые системы, клетки, наследственность, симбиоз. Он слушает жадно. Иногда задаёт точные вопросы. Слишком точные. Мы спорим о крови как носителе магии. Я утверждаю, что если магия имеет физический эффект, её можно наблюдать. Он утверждает, что наблюдение меняет магию. Я отвечаю, что это удобно для тех, кто не умеет повторять эксперимент. Он улыбается так, будто я сказала что-то почти неприличное.
Кайан присылает разрешение на посещение лаборатории через Рена. На пластине одна строка: «Под полной охраной. Без контакта с контурами. Вернуть живой».
– Романтично, – говорю я.
– Что?
– Ничего.
Коридоры крепости тянутся вниз. Чем ниже, тем теплее воздух и сильнее запах крови, металла, трав и горячего камня. В стенах гудят насосы. Иногда за прозрачными вставками мелькают шестерни, цепи, трубы, резервуары.
– Вы построили это после Угасания?
– Часть. Крепость старше. Мы только заставили её работать на крови.
– «Только»?
– Да, плохое слово.
– Очень.
Нас встречает длинный зал: столы, инструменты, кристаллы в стойках, стеклянные сосуды с жидкостями всех оттенков от янтарного до почти чёрного. В дальнем конце – ряд Инкубаторов.
Мужчины в серых халатах тоже замирают. Кто-то роняет металлическую ложечку, звук катится по полу слишком долго. Один молодой алхимик шепчет слово «мать» и тут же закрывает рот ладонью.
– Они дети?
– Эмбрионы и ранние стадии. Разные линии. В этом зале – военные и технические касты.
– Касты?
– Функциональные линии.
– Не делай вид, что второе лучше.
Я подхожу к ближайшему цилиндру. Внутри мутной жидкости плавает крошечное тело, почти прозрачное, с непропорционально большой головой. Трубки входят в пупочный узел, в позвоночный контур, в рот. Над цилиндром цифры. Не имя. Просто код.
– У них есть родители?
– Кровяные доноры.
– Это не родители.
– Нет.
– У тебя были родители?
Вопрос вылетает слишком резко.
– У меня был назначенный воспитатель. До шести лет. Потом наставники.
– Мать?
– Нет.
– Отец?
– Кровяной донор неизвестен.
Он говорит ровно. Слишком ровно. Я вспоминаю знак «мать» в его книге. Открытый сосуд, который не принадлежит дому.
– Прости, – говорю я.
Он удивляется. Вот что странно. Не благодарит, не отмахивается, а именно удивляется. Как будто ему не приходило в голову, что это можно жалеть.
Мы стоим рядом с Инкубатором, и во мне поднимается злость. Не вспышкой. Медленно, плотной волной. Злость на всё: на мир, где дети становятся функциями до рождения; на мужчин, которые сделали отсутствие женщин религией контроля; на себя, потому что часть меня глядит на системы подачи, на баланс температур, на магические контуры и думает: технически это гениально.
– Покажи, как всё это работает, – говорю я.
– Ты уверена?
– Нет. Покажи.
Кровяные доноры, линии, стабилизаторы, матричная жидкость, магический импульс, рост, отбор, коррекция. Я задаю вопросы. Он отвечает честнее, чем я ожидала. Иногда слишком сухо. Иногда останавливается на слове, которое, похоже, даже ему кажется грязным.
Через двадцать минут я уже понимаю достаточно, чтобы возненавидеть систему профессионально.
– Вы теряете разнообразие, – говорю я.
– Что?
– Генетическое. Хотя у вас часть наследования идёт через магические контуры, принцип тот же. Если линии закрыты, если донорство контролируется кастами, если отбор идёт по функции, вы сами создаёте хрупкость.
– Повтори.
– Нет. Остальное – после сделки.
– Какой?