Маргарита Кирова – Орки, умоляю, хватит (страница 7)

У её ног, на низкой скамье, сидел Горш. Он бросил на меня короткий взгляд и снова уставился в пол.

Я остановилась в трёх шагах от возвышения. Крату осталась у входа.

– Зарга, – произнесла Урга. Её голос был низким, глубже моего, и звучал как трещина в камне – медленно, неотвратимо. – Подойди.

Я сделала шаг вперёд. Ещё один. Остановилась, не зная, куда девать руки.

– Садись, – она указала на шкуру перед собой.

Я села, скрестив ноги. Тело приняло эту позу как привычную – значит, прежняя Зарга уже сидела здесь раньше.

Урга смотрела не в глаза, а как будто сквозь, куда-то глубже. Мне стало не по себе. Я чувствовала, как её взгляд ощупывает что-то, чего я сама о себе не знала.

– Ты изменилась, – сказала она наконец.

Я не ответила. Память тела подсказывала: перебивать вождя нельзя.

– Твои глаза, – продолжала она. – Раньше в них был огонь. Теперь – зола. Но под золой что-то горит. Новая тяжесть. – Она наклонила голову чуть вбок, и её седые косы качнулись. – Ты знаешь, что с тобой произошло?

Я открыла рот – и закрыла. Что говорить? Что я умерла в Москве под колёсами грузовика? Что я вселилась в тело её соплеменницы? Что я понятия не имею, зачем я здесь и кто решил, что мне нужен второй шанс?

– Ты не обязана говорить, – сказала Урга, и в её голосе прозвучало что-то, чего я не ожидала. Тепло. – Я видела такое раньше. Аргарот – мир для тех, кто не завершил свой путь. Иногда сюда приходят души извне. Редко. Но приходят. Они находят тела, оставленные другими. И продолжают жить.

Пульс бился под языком. Она знала. Она правда знала.

– Ты... – начала я.

– Я не осуждаю, – перебила Урга. – Душа приходит туда, куда её ведут. Если твоя душа пришла в тело Зарги – значит, так было нужно. И телу, и тебе. – Она сжала губы. – Зарга была хорошей охотницей. Но она была... неполной. Она всегда смотрела куда-то вдаль, за лес, за горы. Как будто ждала чего-то. Может быть, она ждала тебя.

– Я не знаю, – сказала я честно. – Я не знаю, почему я здесь. Я умерла. В моём мире. А потом – темнота, голос, и вот я здесь. – Я подняла руки, показала зелёные ладони. – В этом теле.

– Голос?

– Да. Он сказал, что у меня незаконченное дело. Но я не знаю, какое.

Урга кивнула – медленно, как будто услышанное подтверждало что-то, что она уже знала.

– У каждого, кто приходит сюда, есть дело. Ты узнаешь своё. Не сразу. Но узнаешь. – Она перевела взгляд на Горша. – Твой брат знает, что ты изменилась. Он не говорит, но знает.

Горш поднял голову. Встретился со мной глазами. И кивнул – коротко, скупо.

– Я знаю, – сказал он. – Мне всё равно, кто ты внутри. Ты – Зарга. Ты – моя сестра.

В горле что-то сжалось. Я заморгала, прогоняя неожиданную влагу из глаз.

– Спасибо, – выдавила я.

Урга подалась вперёд и упёрла руки в колени.

– Теперь слушай, – сказала она. – Ты – в клане Грош'Фанг. Это значит, что ты под моей защитой и под защитой каждого воина. Но это также значит, что у тебя есть обязательства. Клан – это семья. Семья не берёт – семья даёт. Ты получила тело, дом, еду, брата, который тебя защищает. Теперь ты должна дать что-то взамен.

– Что? – спросила я.

– Это ты решишь. – Урга откинулась назад. – Может быть, ты станешь охотницей, как раньше. Может быть – воином. Может быть – чем-то ещё, чего я пока не вижу. Но ты должна найти своё место. Клан не терпит пустых рук.

Я кивнула.

– Понимаю.

– Хорошо. – Она посмотрела на меня ещё раз, долгим, изучающим взглядом. – Я даю тебе время. Три луны. За это время ты освоишься, узнаешь клан, поймёшь, что ты можешь. А потом придёшь ко мне и скажешь, кто ты.

– Скажу, – пообещала я.

– Тогда иди. – Урга взяла с подставки тесак и положила его на колени – жест, означавший, что аудиенция окончена. – И помни: ты не первая душа, пришедшая в этот мир. И не последняя. Ты здесь, потому что заслужила второй шанс. Не потрать его зря.

Я встала. Поклонилась – тело само подсказало, как: правая рука к сердцу, голова опущена. Горш тоже поднялся и встал рядом со мной.

– Я присмотрю за ней, – сказал он Урге.

– Ты всегда присматривал, – ответила она. – Даже когда она была другой.

Мы вышли. За спиной остался сумрак дома вождя, а впереди – яркий день, шумный клан, новая жизнь. Горш шёл рядом молча, и только когда мы отошли достаточно далеко, сказал:

– Ты сказала ей правду.

– Да.

– Это хорошо. – Он потер большим пальцем костяшку на ладони. – Урга не любит ложь.

– А ты?

Он остановился. Посмотрел на меня. В его жёлтых глазах мелькнуло непонятное выражение.

– Я люблю тебя, – сказал он. – А ложь или правда – это неважно.

И пошёл дальше, оставив меня стоять на утоптанной земле с открытым ртом.

Глава 7. ПЕРВАЯ НОЧЬ

Остаток дня прошёл в делах. После кузницы меня отправили помогать Крату с травами – она оказалась не просто знатоком, а чем-то вроде кланового лекаря: собирала травы, сушила их, делала настойки и мази. Я перебирала пучки каких-то душистых растений, связывала их бечёвкой и развешивала под крышей сушильни – маленького домика рядом с кузницей, где было тепло и сухо от жара горна.

Крату болтала без умолку. Она рассказывала о свойствах трав – эта для заживления ран, эта от лихорадки, эта от женских болей, эта для крепкого сна. Я слушала вполуха, запоминая главное. В голове всё ещё звучали слова Урги: «Ты должна найти своё место». И слова Горша: «Я люблю тебя, а ложь или правда – это неважно».

Он сказал это так просто, что я чуть не пропустила смысл. «Я люблю тебя». Не как женщину. Не как шаг'ра. Как сестру. Как ту, кого он защищал всю жизнь. И ему было всё равно, что внутри меня – душа Александры Морозовой из Москвы, которая две недели назад не знала о существовании орков. Для него я была Заргой. Его сестрой. Его семьёй.

Это было странно. И неожиданно тепло.

К вечеру, когда солнце начало садиться за лес, я почувствовала усталость. Настоящую, физическую – ту, что приходит после долгого дня работы. Мышцы ныли, но приятно, как после хорошей тренировки. Я поужинала с Крату и Горшем у общего костра – мясо, запечённое в углях, какие-то коренья, густое травяное питьё, отдалённо напоминавшее чай. Потом Горш ушёл к воинам, Крату убежала к своему «одному охотнику», а я осталась одна.

Я вернулась в свой дом.

Тот самый дом, который принадлежал прежней Зарге. Я ещё не до конца освоилась здесь, но уже знала расположение вещей: сундук с одеждой у северной стены, оружие на крюках у восточной, подушки и меха для сна у очага. В углу стоял маленький алтарь – каменная плита с вырезанным символом клыка, перед ней лежали дары: сушёные ягоды, клочок меха, маленький костяной нож. Духи предков? Боги? Я не знала, но решила не трогать – из уважения и к прежней Зарге, и к неведомым силам этого мира.

Я села у очага. Подбросила дров – огонь вспыхнул, и резные стены ожили пляшущими тенями. И начала думать.

Впервые за два дня – по-настоящему думать, без помех, без чужих голосов, без необходимости отвечать на вопросы и притворяться, что всё в порядке.

Я – Александра Морозова. Двадцать семь лет. Дизайнер интерьеров. Выпускница МАРХИ. Владелица ипотечной двушки на «Юго-Западной». Дочь Елены Викторовны, которая звонила по выходным и спрашивала о личной жизни. Владелица кошки Сметаны – трёхцветной, наглой, которая спала исключительно на моей подушке. Я любила фильмы Тарантино, терпеть не могла манную кашу, боялась стоматологов и никогда не прыгала с парашютом.

Я умерла.

Эта мысль наконец дошла до меня во всей своей полноте. Я умерла на мокром московском перекрёстке, под колёсами грузовика, который летел на красный. Моё тело – человеческое тело, с родинкой на левом плече и шрамом от аппендицита, – разбилось вместе с машиной. Мама, наверное, уже всё знает. Квартиру заберёт банк. Кошку заберут соседи – или мама: она обещала. Проекты передадут другим дизайнерам. Жизнь Александры Морозовой закончилась.

Я заплакала.

Слёзы пришли неожиданно – просто потекли по щекам, горячие, крупные. Я не сдерживала их. Сидела у огня, в чужом теле, в чужом мире, и плакала – о себе, о маме, о кошке, о несделанных делах, о несбывшихся мечтах, о том, что так и не съездила в Австралию. О том, что последний роман закончился полтора года назад глупой ссорой из-за немытой посуды. О том, что я так и не сказала папе, что люблю его, до того, как он ушёл к другой семье.

Я плакала, и слёзы капали на мои зелёные руки – солёные, человеческие. Или оркские. Какая разница.

А потом слёзы кончились.

Я вытерла лицо тыльной стороной ладони и глубоко вздохнула. В груди было пусто – но не давяще, не тоскливо. Просто пусто. Как в комнате, из которой вынесли старую мебель. Можно ставить новую.

Я начала исследовать своё тело. Нет, не так: не эротично и не из праздного любопытства. Скорее так, как осматривают инструмент, который достался по наследству. Я трогала свои руки – мышцы, сухожилия, выступающие вены. Сгибала пальцы – они слушались идеально, с какой-то животной точностью. Провела ладонями по плечам, по груди, по животу – под кожей перекатывались мышцы, плотные, мощные. Я не была культуристкой – я была хищником. Тело, созданное для бега, боя, выживания.

Я тронула свои клыки – провела кончиком пальца по острию. Острые. Ими можно было рвать мясо. Ими можно было убивать. От этой мысли мне стало не по себе – и одновременно тяжесть под рёбрами отозвалась глухим, древним эхом. Тело помнило. Тело знало.