Маргарита Кирова – Орки, умоляю, хватит (страница 6)

Я почувствовала, как под рёбрами переворачивается. Не влечение и не отвращение – скорее, острое осознание: это происходит. Вот так просто. Он подошёл и сказал. Без предисловий, без экивоков, без «ты мне нравишься, давай встретимся как-нибудь на кофе». Просто: «я буду рад быть твоим шаг'ра».

И теперь я должна ответить.

В Москве у меня было, наверное, десять разных стратегий для таких моментов. От «я подумаю» до «извини, у меня парень». Здесь – другое. Здесь отказ должен быть прямым, но не обидным. Или не отказ – согласие. Или отсрочка.

Я вспомнила слова Крату про «нар'ши». Но я не хотела говорить «нар'ши». Не потому, что Брок мне нравился – он был симпатичным, по-своему, но я не чувствовала к нему ничего, кроме любопытства. Просто я ещё не разобралась в себе. И отрезать навсегда – это было бы слишком резко.

– Спасибо. Я... польщена. Но я ещё не готова. После удара головой – всё... не так, как раньше. Мне нужно время.

Брок кивнул. На его лице не отразилось ни разочарования, ни обиды.

– Я понимаю, – сказал он. – Когда будешь готова – я здесь.

Он встал, легко коснулся моего плеча – жест «я здесь», которому меня вчера учила Крату, – и пошёл к дому охотников.

Крату подтолкнула меня локтём.

– Ну вот, – сказала она. – Первый. А ты боялась.

– Я не боялась.

– Боялась. Я видела твоё лицо. Ты думала, он будет давить? – Она покачала головой. – Брок не такой. Он хороший. Ждал три недели, пока ты лежала без сознания, ни к кому не подходил. Спрашивал о тебе каждый день. Если бы ты сказала «нар'ши», он бы ушёл и больше не беспокоил. Но ты не сказала.

– Я не знаю, что сказать. Я вообще ничего не знаю. – Я поставила миску на землю. – Крату, я чувствую себя... инопланетянкой.

– Кем?

– Не важно. Слово из моего... из старого сна. – Я потёрла лоб. – Слушай. Ты вчера рассказывала про шаг'ра и гор'ра. Но я хочу понять больше. Не только про секс. Про всё. Как у вас устроена жизнь? Что можно? Что нельзя? Кто за что отвечает?

Крату допила что-то из своей кружки, вытерла рот тыльной стороной ладони и уселась поудобнее.

– Хорошо, – сказала она. – Слушай.

И она начала рассказывать.

За следующий час я узнала многое. Клан Грош'Фанг был матриархальным – это слово Крату не знала, но описала именно такую систему: вождём всегда была женщина, и родство считалось по материнской линии. Женщины владели домами, распределяли еду, принимали решения о перемещениях клана. Мужчины были воинами, охотниками, кузнецами – они обеспечивали защиту и добычу. Никто не считал один пол выше другого – просто функции были разные.

Браков в человеческом смысле не было. Пара могла объявить себя гор'ра – постоянными партнёрами – и тогда они селились вместе и вели совместное хозяйство. Но никто не заставлял их делать это навсегда. Если через год, через пять лет, через десять лет кто-то из них хотел уйти – он уходил. Дети оставались с матерью, но отец мог видеть их когда угодно.

– А если мужчина хотел уйти, а женщина нет? – спросила я.

– Тогда ему было труднее, – признала Крату. – Потому что дом – её. Но он мог уйти. Никто не держит насильно. Просто... это осуждается. Если ты взял на себя ответственность, а потом бросил – это слабость. Слабость не запрещена, но её не уважают.

Сексуальная культура, которую я уже начала наблюдать, была открытой настолько, что мои московские представления о приличиях трещали по швам. Секс не был табуирован. Его не обсуждали шёпотом. Им занимались там, где удобно, и никто не отворачивался. Но – и это «но» Крату подчеркнула особо – принуждение каралось жесточайше. Нар'ши было священным словом.

– Если ты скажешь «нар'ши», а он продолжит – любой воин клана имеет право убить его на месте, – сказала Крату. – Это закон Урги. И все его знают.

– А если он из другого клана?

– Тогда его убьют и выбросят тело в лес. А его клану отправят голову. – Она сказала это буднично, как о погоде. – Обычно этого достаточно, чтобы больше никто не лез.

Я сглотнула. Жёстко. Но эффективно.

– А татуировки? – спросила я, вспомнив узор на своём предплечье и сложные рисунки на лицах старых воинов.

– Татуировки – это знаки. – Крату закатала рукав и показала свою: стилизованный лист на внутренней стороне запястья. – Вот эта значит, что я знаю травы. У тебя на плече – знак охотницы. Прежняя Зарга любила охотиться, хоть и не была воином. Воины носят клык – вот такой, – она провела пальцем по воздуху, очерчивая контур. – Чем больше побед – тем больше клыков. У Нарга их... много.

– А у Горша?

Крату замолчала. Потом сказала тише:

– У Горша были татуировки воина. Он их свёл.

– Свёл?

– Это больно. Очень. Но он сделал это. Когда перестал быть воином. – Она посмотрела на меня. – Он тебе не говорил?

– Нет.

– Значит, не моё дело рассказывать. – Она встала, отряхнулась. – Пойдём. Хватит вопросов на сегодня. Тебе нужно двигаться – тело должно вспоминать себя.

Я встала и пошла за ней. Мы направились к кузнице – Крату сказала, что мне нужно чем-то занять руки, а кузнец Торг всегда рад лишней паре сильных рук. По дороге я думала о Горше. О том, что он свёл татуировки. О том, что он перестал быть воином. О том, что он ничего мне не рассказал.

И о том, что брат – даже если он не родной, даже если он молчит, – может быть ближе, чем кажется. Потому что я чувствовала его присутствие за спиной, даже когда его не было рядом.

Мы подошли к кузнице – низкому строению, из которого валил дым и доносился ритмичный звон. Торг, огромный орк с руками, покрытыми шрамами от ожогов, оглядел меня с ног до головы и молча кивнул на тяжёлый молот у стены.

– Поднимай, – сказал он.

Я взялась за рукоять. Молот был тяжёлый – в моей прежней жизни я бы не сдвинула его с места. Но теперь я подняла его одной рукой. Легко.

Торг хмыкнул.

– Будешь бить, – сказал он. – Вон туда. Ровно. Три часа.

И я начала бить.

Глава 6. АУДИЕНЦИЯ У ВОЖДЯ

Три часа в кузнице пролетели незаметно. Я била молотом по раскалённому металлу, который Торг подкладывал на наковальню, и с каждым ударом чувствовала, как тело вспоминает себя. Мышцы работали слаженно, ритмично; пот катился по спине и лицу, но усталости не было – только разогрев, только странное, почти животное удовольствие от физического усилия.

Торг почти не разговаривал. Он показывал, куда бить, – кивком, жестом, иногда коротким рыком. Я понимала его без слов. В какой-то момент я поймала себя на том, что улыбаюсь – глупо, без причины, просто от того, что тело делало то, для чего было создано.

Крату сидела у входа в кузницу, точила нож и болтала с кем-то из проходящих мимо орков. Я не вслушивалась – звон металла заглушал слова.

А потом звон стих. Торг опустил щипцы, вытер лоб и сказал:

– Хватит.

Я отложила молот. Руки гудели приятной усталостью.

– Ты не разучилась, – сказал Торг. – Голова, может, и пустая, а руки помнят.

– Спасибо.

Он не ответил – просто отвернулся к горну, и я поняла, что аудиенция окончена.

Я вышла из кузницы, щурясь от яркого солнца. Крату поднялась мне навстречу.

– Тебя Урга зовёт, – сказала она.

– Что?

– Вождь. Она прислала за тобой. – Крату кивнула в сторону большого дома с изображением оскаленной пасти. – Горш уже там.

Сердце пропустило удар – или мне показалось, что пропустило, в этом теле трудно было отследить такие мелочи. Но под рёбрами сжалось. Урга. Та самая, которая, по словам Крату, знает о «душах, пришедших издалека». Та самая, которая убила предыдущего вождя в поединке.

– Ладно, – сказала я. – Идём.

Дом вождя был самым большим в поселении. Он стоял на небольшом возвышении, и к нему вели выложенные плоскими камнями ступени. На столбах у входа висели черепа – звериные, с длинными клыками и ветвистыми рогами. Под крышей, на перекладине, сидела крупная птица – живая, с тёмным оперением и умными жёлтыми глазами. Она проводила меня взглядом, когда я проходила мимо.

Внутри было сумрачно и прохладно. Окна – узкие щели под потолком – пропускали полосы света, в которых танцевала пыль. Вдоль стен стояли стеллажи с оружием и свитками (свитки! значит, у орков есть письменность). В центре, на возвышении из тёмного дерева, устланном мехами, сидела она.

Урга Железная.

Она была старой – старой для орка, что означало, наверное, лет пятьдесят или больше, – но старость здесь была не увяданием, а уплотнением. Как будто время не разрушало её, а спрессовывало: мышцы стали жёстче, кожа – плотнее, взгляд – тяжелее. Её лицо было покрыто сеткой шрамов и татуировок – сложных, переплетающихся узоров, которые рассказывали историю, неизвестную мне. Волосы – совершенно седые, заплетённые во множество кос, унизанных костяными бусинами. Глаза – тёмно-янтарные, почти коричневые, с вертикальным зрачком, который, казалось, видит насквозь.

Одета она была в длинную тунику из тёмной кожи, расшитую металлическими пластинами. На плечах – наплечники, похожие на звериные черепа. На шее – ожерелье из клыков. Рядом с ней, на подставке, лежал огромный двуручный тесак – оружие, которое явно видело не один десяток битв.