Маргарита Кирова – Орки, умоляю, хватит (страница 3)

Воспоминания приходили не как картинки – как ощущения. Тепло. Принадлежность. Дом.

И одновременно – чуждость. Потому что я, Алекс, смотрела на всё это со стороны. Это была не моя жизнь. Это были не мои воспоминания. Я была квартирантом в чужой голове – или в чужом теле, если уж быть точной.

– Горш, – позвала я.

Он не обернулся, но шаг замедлил.

– Что?

– Расскажи мне... о клане. О том, что было. Пока я... пока я лежала.

Он остановился. Обернулся – медленно, всем корпусом, как танк разворачивает башню. Жёлтые глаза смотрели на меня внимательно, и в них читалось то, чему я не могла подобрать названия. Не подозрение. Скорее – печаль.

– Ты не помнишь клан? – спросил он.

– Я помню... – я замялась, подбирая слова. – Я помню тепло. Помню лица. Но они как... как сквозь туман. Как сон, который забываешь утром.

Горш опустил взгляд на свои ладони. Потом кивнул – скорее себе, чем мне.

– Удар головой. Бывает. Пройдёт. – Он снова пошёл вперёд, но теперь говорил на ходу: – Клан стоит у Чёрной реки, на восточном берегу. Тридцать восемь домов. Сорок два воина. Вождь – Урга Железная, ты её знаешь. Или знала. Крату – твоя подруга, она не спала, пока ты лежала. Нарг – командир воинов, он думает, что ты слабая. Ты не слабая. Ты просто другая.

– Другая?

– Ты всегда была другой. Не как все орчихи. Любила сидеть на деревьях и смотреть на небо. Говорила, что когда-нибудь увидишь другой мир. – Он сделал паузу. – Может, увидела.

Я вздрогнула. Что он имел в виду? Знал ли он? Догадывался?

Но Горш больше ничего не сказал. Он просто шёл вперёд, и я пошла за ним, переваривая информацию.

Прежняя Зарга была... какой? Мечтательницей. Орчихой, которая сидела на дереве и смотрела на небо. Которая говорила о других мирах. Может быть, она что-то чувствовала? Может быть, она знала, что однажды уйдёт – и уступит место кому-то другому?

Или, может, она просто упала с дерева. Неудачно. И всё.

Лес начал меняться. Деревья стали реже, между ними появились просветы, заполненные тем самым розовато-фиолетовым небом. Впереди послышался шум – невнятный гул, в котором смешивались голоса, стук металла, потрескивание огня. Запах дыма стал гуще. А потом лес кончился – и я увидела лагерь.

Нет. Не лагерь. Поселение. Настоящая деревня – но такая, какой я никогда не видела на Земле. Дома были построены из толстых брёвен, но не сложены венцами, как срубы в русских деревнях, а скорее вкопаны вертикально, как частокол, и переплетены ветвями, создавая стены, похожие на живые изгороди. Крыши – покатые, крытые чем-то вроде дранки, но не деревянной, а костяной – огромные плоские пластины, которые переливались в свете костров перламутром. На коньках крыш сидели резные фигуры – звери, птицы, что-то мифическое, с распахнутыми крыльями и оскаленными пастями.

Улицы – если это можно было назвать улицами – представляли собой широкие утоптанные проходы между домами, посыпанные мелким светлым песком, который отражал свет и делал пространство светлее. В центре поселения горел огромный костёр – высотой в человеческий рост, обложенный камнями, на которых были вырезаны символы. Вокруг костра двигались фигуры – орки, много орков. Одни несли дрова, другие что-то готовили в больших котлах, третьи просто сидели и разговаривали.

И тут я заметила деталь, от которой мои московские мозги на секунду зависли.

У одного из домов, прямо на земле, на расстеленной шкуре, двое орков занимались сексом.

Не в укрытии. Не в темноте. Прямо посреди деревни, в десяти шагах от костра, на виду у всех. И никто – никто – не обращал на них внимания. Орк, проходивший мимо с вязанкой дров, перешагнул через их вытянутые ноги, даже не взглянув. Две орчихи, сидевшие неподалёку, продолжали разговаривать о чём-то своём, жестикулируя и смеясь. Дети пробежали мимо, даже не замедлившись.

Я замерла. Горш, заметив, что я остановилась, обернулся.

– Что?

– Они... – Я не могла подобрать слов. Даже на орочьем языке, который теперь казался родным, у меня не было формулировки для этого. – Они... прямо там...

Горш посмотрел туда, куда я указывала. Потом снова на меня. В его глазах мелькнула едва заметная тень понимания – и растерянность.

– Это Драг и Уна, – сказал он. – Они шаг'ра.

– Кто?

– Шаг'ра. Временные партнёры. – Горш почесал затылок, явно подбирая слово попроще. – Ты правда сильно ударилась.

Я не могла отвести глаз от пары, которая продолжала своё занятие с полной невозмутимостью. Они не прятались. Они не стеснялись. Им было всё равно, кто на них смотрит.

– И это... нормально? – выдавила я.

– Это нормально, – подтвердил Горш. – Секс – это потребность. Как еда. Как сон. Зачем прятаться, когда ешь?

Я хотела сказать, что аналогия хромает. Хотела сказать, что в моём мире – в моём прежнем мире – такое было бы немыслимо. Хотела сказать, что даже в самых прогрессивных европейских коммунах люди не занимаются сексом посреди деревни на всеобщем обозрении.

Но я промолчала. Потому что я больше не была в своём мире. Я была здесь. И здесь это – нормально.

– Идём, – сказал Горш. – Крату ждёт.

Он повернул к одному из домов – большому, с высокой крышей и особенно искусной резьбой на столбах. На пороге сидела орчиха.

Я сразу поняла, что это Крату.

Она была молода – может, ровесница прежней Зарги, лет двадцать с небольшим. Кожа ярко-зелёная, почти салатовая, гладкая, без шрамов. Волосы – тёмно-каштановые, заплетённые в сложную косу, уложенную вокруг головы. Глаза – оранжевые, яркие, живые, с огоньком, который читался даже на расстоянии. Одета она была легче, чем большинство орков вокруг: короткая туника, кожаные штаны, множество браслетов на запястьях – костяных, деревянных, металлических.

Увидев нас, она вскочила на ноги. И бросилась ко мне.

– Зарга! – её голос был высоким, звонким, почти птичьим. – Ты жива, чтоб тебя! Я думала, ты уже того... всё!

Она обхватила меня руками – и я поразилась тому, насколько она меньше меня. Прежняя Александра была миниатюрной женщиной, но теперь я смотрела на Крату сверху вниз. Она была ниже меня на полголовы и значительно уже в плечах.

– Я жива, – сказала я, осторожно обнимая её в ответ. Тело помнило это объятие – мышцы знали, как обнимать Крату, сколько силы вкладывать, куда класть руки. – Всё хорошо.

– Хорошо?! – Крату отстранилась и упёрла руки в бока. – Ты упала с дерева, пролежала в лесу три дня, а теперь говоришь «хорошо»?! Ты хоть понимаешь, что я тебя уже хоронила? Что я...

Она осеклась. Пригляделась ко мне. Оранжевые глаза сузились – точно так же, как у Горша до этого.

– Ты какая-то... другая, – сказала она медленно.

– Головой ударилась, – повторила я формулировку Горша. – Многое забыла. Но я в порядке.

Крату перевела взгляд на Горша. Тот стоял в стороне, скрестив руки на груди, и молча наблюдал. Они обменялись взглядами – быстрым, неуловимым, – и Крату снова повернулась ко мне.

– Ладно, – сказала она тоном, который означал: «я не верю, но сейчас не время». – Ладно. Раз ты жива – остальное не важно. Пойдём. Тебе нужно поесть, помыться и рассказать мне всё, что ты помнишь. И не помнишь. И вообще.

Она взяла меня за руку – её ладонь была тёплой, сухой, знакомой – и потянула к дому. Я бросила взгляд на Горша. Он всё так же стоял, скрестив руки, и смотрел на меня.

– Спасибо, – сказала я ему.

Он кивнул.

– Я рядом, – сказал он. – Если что.

И остался стоять у входа в дом, как часовой. Как брат, который дал слово защищать – и держит его, что бы ни случилось. Даже если сестра, которую он знал двадцать лет, вдруг стала кем-то другим.

Крату втащила меня в дом. Внутри пахло травами, дымом и чем-то сладковатым – может, сушёными фруктами. Посередине единственной комнаты горел очаг – открытый, обложенный камнями, с дырой в потолке для дыма. Вокруг очага лежали шкуры и подушки. У стен стояли сундуки, полки с посудой, оружие на крюках – тесаки, луки, ножи. В углу – грубо сколоченная кровать, застеленная мехом.

– Садись, – скомандовала Крату, подталкивая меня к подушкам. – Сейчас я тебя кормить буду. А ты – говорить. Что последнее помнишь?

Я села. Тело само выбрало позу – скрестив ноги, уперев руки в колени. Удобно. Привычно.

– Я помню... лица, – сказала я осторожно. – Помню тебя. Помню Горша. Помню клан. Но как будто... через плёнку. Всё расплывается.

– А дерево? – Крату сунула мне в руки глиняную миску с чем-то, похожим на кашу с кусками мяса. – Помнишь, как упала?

– Нет. Только... боль. И темноту. – Я попробовала еду. Она оказалась вкусной – густой, пряной, с незнакомыми травами. – А потом – Горш.

Крату села напротив, поджав ноги. Смотрела на меня, не мигая. Потом вздохнула.

– Урга говорила, что так бывает, – сказала она. – Когда душа уходит далеко и возвращается. Она возвращается... другой.

Я чуть не поперхнулась кашей.

– Что? – переспросила я.

– Урга Железная, вождь. Она мудрая. Она говорит, что Аргарот – это мир незавершённых судеб. Иногда сюда приходят души из других миров. Те, кто умер, но не закончил своё дело. Они находят тела – те, что остались без души. И живут дальше. – Крату пожала плечами, как будто говорила о погоде. – Может, ты – такая душа. А может, просто головой ударилась.