Маргарита Кирова – Орки, умоляю, хватит (страница 16)

Было больно.

Крату не преувеличивала. Иглы входили в кожу глубоко – я чувствовала каждый укол, каждую каплю краски, уходившую под кожу. Граша работала молча, сосредоточенно, и её маленькие руки двигались с точностью автомата. Я смотрела в огонь и старалась дышать ровно.

Боль была не просто физической. Она была... очищающей. Как будто каждый укол иглы выбивал из меня остатки старой жизни. Москва. Институт. Квартира. Кошка Сметана. Антон. Заказчица с её оттенками бежевого. Всё это уходило – с каждым уколом, с каждой каплей крови, выступавшей на зелёной коже.

Я – Зарга. Я – орчиха. Я – будущий воин клана Грош'Фанг.

Через три часа всё было кончено. Граша протёрла татуировку травяным настоем, от которого кожу защипало, и сказала:

– Готово. Смотри.

Я опустила глаза.

На правом плече – там, где раньше была чистая кожа, – теперь темнел клык. Стилизованный, угловатый, вписанный в сложный геометрический узор. Он был меньше, чем у Нарга – знак новичка, не ветерана, – но он был мой. Мой собственный.

– Красиво, – сказала я.

– Заживёт через три дня, – сказала Граша. – Не мочи. Не чеши. Если воспалится – придёшь, дам мазь.

Я кивнула, оделась и вышла в ночь. Крату шла рядом, молчала – редкий для неё случай.

У дома меня ждал Горш.

Он стоял, прислонившись к столбу, и смотрел на меня. Я подошла ближе. Огонь в его жёлтых глазах то вспыхивал, то затухал – как будто внутри него шла борьба.

– Я слышал, – сказал он. – Татуировка воина.

– Да. – Я отодвинула рукав туники, показала плечо.

Горш протянул руку – огромную, мозолистую – и почти коснулся кончиками пальцев краёв татуировки, не задевая саму рану.

– Та Зарга боялась боли, – сказал он тихо.

– Я знаю.

– Ты – не она. – Он поднял глаза. – Я знал, что ты стала другой. С того первого дня, когда нашёл тебя в лесу. Ты говорила как она. Двигалась почти как она. Но взгляд был чужой.

– Почему ты не сказал?

– А что бы это изменило? – Он убрал руку. – Ты – в этом теле. Ты – моя сестра. Остальное – ветер.

У меня перехватило горло. Я вспомнила слова Крату: «У нас в клане не важно, откуда ты пришла. Важно, кто ты сейчас».

– Горш...

– Не надо, – перебил он. – Не объясняй. Я не Урга. Я не хочу знать, откуда ты и как сюда попала. Мне достаточно того, что ты здесь. – Горш сжал кулак так, что костяшки побелели. – Я ушёл из воинов пять лет назад. Думал, что навсегда. Но теперь ты идёшь туда. И я не смогу тебя защитить.

– Я не прошу защиты.

– Знаю. – Он криво усмехнулся. За всё время, что я его знала, такая усмешка почти считалась чудом. – Поэтому ты и справишься.

Он развернулся и ушёл в темноту – огромная тень, которая растворялась во мраке. А я осталась стоять у дома, прижимая ладонь к горящей татуировке, и думала.

О Горше, который потерял важную вещь пять лет назад – и не говорит, что именно. О Дроке, который принял меня без вопросов. О Крату, которая стала мне ближе, чем многие люди за всю жизнь в Москве. О клане, который стал семьёй – странной, зелёной, клыкастой, но семьёй.

И о том, что утром я пойду к Наргу – и попрошусь в воины.

Плечо болело. Но это была хорошая боль. Боль, которая говорила: «Ты сделала выбор. Теперь иди до конца».

Я вошла в дом, легла на меха и уснула с улыбкой на лице – не потому, что всё было хорошо, а потому, что всё было правильно.

Глава 17. ПРЕСЫЩЕНИЕ

Это случилось незаметно.

Я не проснулась однажды утром с мыслью «всё, хватит». Не было момента озарения, яркой вспышки, драматического жеста. Просто однажды вечером ко мне постучался Тарг – он делал это раз в несколько дней, молча, спокойно, – и я, как обычно, впустила его. Мы лежали на мехах, делали то, что делали всегда, и вдруг я поняла: мне скучно.

Не плохо. Не больно. Не неприятно. Просто – скучно. Как если бы я ела одно и то же блюдо десятый раз подряд, и вкус уже не чувствуется, и текстура не радует, и вообще хочется чего-то другого. Или ничего не хочется.

Тарг, как всегда, был нежен и внимателен. Он не заслужил моей скуки. Я ничего ему не сказала – просто довела всё до конца, а потом лежала и смотрела в потолок. Он, кажется, что-то почувствовал – потому что спросил своим медленным голосом:

– Что-то не так?

– Нет, – соврала я. – Просто устала.

– Отдохни. – Он коснулся моего плеча – лёгким, почти невесомым жестом, – и заснул.

А я лежала без сна, и в голове крутилась одна и та же мысль: «Что-то не так».

На следующий день пришёл Брок – весёлый, шумный, с очередной историей про охоту. Я смеялась над его шутками, отвечала на прикосновения, но внутри было пусто. Тело отзывалось – оно было здоровым, молодым, сильным, – но сознания в этом отклике почти не было. Механика. Физика. Ничего больше.

Я проводила Брока и села у очага. Достала дневник. Написала:

«Месяц. Месяц я живу так, как живут орки: открыто, честно, без оглядки. И всё было хорошо – правда хорошо, я не притворялась. Но сегодня я поймала себя на том, что делаю это механически. Как еду, которую жуёшь, не чувствуя вкуса. Как воду, которую пьёшь, не чувствуя жажды. Тело довольно – но та часть меня, которая пишет эти строки, не здесь. Я будто стою в стороне, наблюдаю, как моё тело живёт своей жизнью, и жду, когда это кончится».

«Что изменилось? Может быть, ничего. Может быть, я просто насытилась. Как после долгого голода – сначала ешь и не можешь остановиться, а потом понимаешь, что больше не лезет. Я наелась. Теперь мне нужна другая сила».

«Только вот что?»

Я отложила перо. Вопрос повис в воздухе, как дым от очага. Что другое? Я не знала. Знала только, что больше не хочу того, что есть сейчас.

Утром я отказала Рагху.

Он пришёл с лепёшками – тёплыми, пахнущими травами и мёдом. Я взяла лепёшки, а когда он сделал шаг ближе, положила ладонь ему на грудь и сказала:

– Нет. Не сегодня.

– Нар'ши? – уточнил он.

– Нет. Просто... не сейчас.

Рагх кивнул. Он не обиделся – я видела по глазам, что не обиделся, – но что-то в его лице дрогнуло. Не разочарование. Скорее – понимание. Как будто он ждал этого.

– Ты меняешься, – сказал он.

– Меняюсь?

– Ты была как голодный зверь, который дорвался до еды. А теперь ты как зверь, который наелся и ищет, чем заняться. – Он криво усмехнулся. – Я не знаю, что ты найдёшь. Но лепёшки я буду носить всё равно.

Он ушёл, а я осталась стоять с тёплым свёртком в руках и глупой улыбкой на лице. В его словах была правда. Я действительно наелась. Теперь мне нужно было понять, чем заняться.

По дороге к Дроку я задержалась у тренировочной площадки. Там уже не тренировались – вечер был слишком поздний, – но двое воинов остались на утоптанной земле. Гротх и высокая орчиха по имени Лура. Днём она сбивала новобранцев с ног древком копья, а сейчас стояла перед ним босая, с распущенными волосами и смехом, от которого у костра оборачивались.

– Нар'ши? – спросил Гротх, хватая её за пояс и притягивая к себе.

– Попробуй – и узнаешь, – ответила она.

Это не было нежностью. Он развернул её к столбу навеса, прижал грудью к дереву, и она сама упёрлась в столб ладонями, сама расставила ноги, сама бросила через плечо короткое злое слово, от которого несколько воинов у костра заржали. Его рука легла ей на затылок – властно, тяжело, но не унижая. Лура выгнулась и рассмеялась, когда он вошёл в неё резко, без красивых подготовительных жестов, как входят в бой, где оба знают правила.

Я должна была отвернуться. В московской голове поднялся привычный стыд: чужие люди, открыто, слишком грубо. Но тело Зарги смотрело иначе. Оно слышало не непристойность, а договор. В каждом движении была сила, в каждом рывке – ответ. Лура не терпела. Она брала своё так же жадно, как Гротх брал её, и когда сказала «крепче», он подчинился её желанию так же беспрекословно, как она – его хватке.

Вот оно, подумала я. Орочья близость. Не мягкая сказка у очага. Не человеческое притворство, что желание должно быть красивым, чтобы иметь право существовать. Здесь оно могло быть резким, шумным, властным – и всё равно оставаться честным, пока оба входили в него добровольно.

Я пошла дальше уже медленнее. После увиденного мне особенно ясно захотелось к Дроку – не потому, что он был самым сильным или самым удобным, а потому что рядом с ним я могла выбрать тело вместе с его смыслом.

Вечером я пошла к Дроку.

С ним было иначе – с ним всегда было иначе. Мы не занимались сексом в тот вечер. Мы сидели у его очага, и я рассказывала ему о Москве.