Маргарита Кирова – Орки, умоляю, хватит (страница 1)
Маргарита Кирова
Орки, умоляю, хватит
Глава 1. ПОСЛЕДНИЙ СВЕТОФОР
Светофор мигнул жёлтым. Я нажала на газ.
Было поздно. Часы на приборной панели показывали начало одиннадцатого, а я только выехала с Третьего транспортного – закончила проект на два дня позже дедлайна, потому что заказчица в четвёртый раз передумала насчёт оттенка бежевого. «Тёплый шампань», а не «холодный лён». Я шесть часов перекрашивала рендеры ради разницы, которую никто, кроме меня, не заметит. Дизайнер интерьеров – это человек, которому платят за то, чтобы он мучительно выбирал между двумя оттенками одного и того же, а потом объяснял, почему этот мучительный выбор стоил денег.
Дождь зарядил полчаса назад – мелкий, противный, московский. Дворники размазывали по стеклу грязную воду. В салоне пахло ванильным освежителем, который я купила на заправке месяц назад и с тех пор жалела – приторный, химический, он въелся в обивку. Я думала о том, что завтра суббота и можно будет спать до обеда. Думала о том, что в холодильнике пусто. Думала о том, что мама снова звонила вчера и спрашивала, когда я «устрою личную жизнь» – это её формулировка, аккуратная, как советская салфетка на телевизоре.
– Никогда, мам, – сказала я вслух, сворачивая к перекрёстку. – Никогда я её не устрою, потому что нормальные мужики перевелись, а ненормальных я сама распугиваю.
Стекло запотело. Я протёрла его рукавом. Жёлтый мигнул ещё раз.
Я люблю жёлтый. Честно говоря, это единственный цвет светофора, который что-то обещает. Зелёный – «давай, шевелись». Красный – «стой, приехали». А жёлтый говорит: «Решай сама». Мне нравится решать самой. Я вообще люблю контроль. Поэтому я дизайнер, а не художник. Художники могут себе позволить хаос. Я – нет. Я выстраиваю пространства, в которых всё стоит на своих местах и ни один угол не торчит без смысла. Если бы мою жизнь можно было отрендерить как интерьер – я бы знала, куда поставить диван и какого цвета сделать стены.
Но жизнь – не интерьер. В жизни всегда остаётся угол, который ты не докрасила, потому что не хватило денег, времени, сил или понимания, зачем ты вообще взялась за кисть.
Чужие фары полоснули по глазам.
Я зажмурилась – инстинктивно, на долю секунды. А когда открыла глаза – перекрёсток был уже не пуст. Слева, со стороны проспекта, неслась фура с прицепом. Тяжёлая, огромная, она ехала на красный – не притормаживая, не снижая скорости. Я увидела её боковым зрением: дом на колёсах, который вдруг решил перейти дорогу.
– Да ты охренел, – сказала я.
А потом поняла, что не успеваю.
Время – странная штука. Когда оно кончается, оно вдруг становится густым, как сироп. Я видела капли дождя на лобовом стекле – каждая отдельно. Видела отсвет фар в луже на асфальте. Видела, как дворник замер в середине взмаха. Видела красный сигнал светофора – он горел как глаз, который подмигивает тебе на прощание.
Удар.
Звук был не таким, как я ожидала. Не грохот. Скорее – низкий, глубокий скрежет, как будто земля разошлась по шву и оттуда вырвалось что-то, чего не должно быть снаружи. Машину крутануло. Боковое стекло брызнуло осколками – я почувствовала их кожей, мелкими уколами по левой щеке. Приборная панель ушла куда-то вверх и вправо. Ремень безопасности вжался в грудь – больно, до хруста.
Потом всё остановилось.
Я висела на ремне. Голова не поворачивалась – что-то мешало, может, подголовник, а может, собственная шея, которая вдруг стала чужой и неподвижной. В разбитое окно затекал дождь – капли падали мне на лицо, холодные, странно отрезвляющие. Пахло бензином и сладковатым запахом – антифриз, наверное. Или кровь. Кровь пахнет сладким, я читала об этом.
«Вот и всё», – подумала я.
Не «помогите». Не «мама». Не «я не хочу умирать». Просто – «вот и всё». Как будто закрыла вкладку в браузере. Как будто выключила свет в комнате, которую больше не нужно красить.
Мне было двадцать семь лет. У меня была квартира в ипотеку, кошка, которую я отдала маме на время ремонта, и диплом с отличием. У меня не было детей, мужа, любовника и даже мало-мальски приличного романа за последние три года. Последний парень, с которым я пыталась встречаться, сказал, что я «слишком много работаю и слишком мало улыбаюсь». Я ответила, что улыбаюсь ровно столько, сколько зарабатываю. Он не оценил.
Теперь уже и не оценит.
Дождь продолжал капать. Я смотрела в потолок машины – серый, тканевый, с маленьким пятном от кофе, которое я так и не отчистила. Пятно было похоже на Австралию. Я подумала, что так и не съездила в Австралию. Не съездила никуда, если честно, дальше Турции.
Потом свет начал меркнуть. Не резко – мягко, как будто кто-то медленно выкручивал лампочку. Боль ушла. Холод ушёл. Осталась только темнота – густая, тёплая, как вода в ванне, где забыли закрыть кран.
И в этой темноте – голос.
Не мужской. Не женский. Просто – голос. Он говорил на языке, которого я не знала, но смысл проступал сквозь слова, как изображение на мокрой бумаге.
– У тебя осталось незаконченное дело.
– Какое дело? – спросила я беззвучно. – Я дизайнер. У меня все дела – законченные. Я сдаю проекты в срок.
– Не там.
– Где – не там?
– Не там ты закончила. Не то ты начала. Ты не договорила. Ты не долюбила. Ты не доделала то, что начала не в этой жизни и не в прошлой. Ты – незавершённая.
Я хотела возразить. Я много чего хотела сказать – я вообще люблю разговаривать, даже когда собеседник – голос в темноте. Но темнота вдруг стала плотнее, тяжелее, она навалилась на грудь, как бетонная плита, и я перестала слышать, перестала думать, перестала быть.
Последнее, что мелькнуло: «Жёлтый. Я ведь ехала на жёлтый. Это ничего не решает. Это просто цвет».
А потом – ничего.
Глава 2. НЕ МОЁ ТЕЛО
Запах.
Первое, что вернулось, – запах. Не ванильный освежитель, не бензин, не антифриз. Что-то густое, зелёное, живое. Прелые листья. Дым костра – далёкий, но отчётливый. Влажная земля. И ещё что-то, чему я не могла подобрать названия: сладковато-терпкий дух, как от раздавленных ягод, смешанных с потом. Не противный. Просто – другой.
Я открыла глаза.
Небо надо мной было чужое. Не просто другое – принципиально другое, как будто я попала в фильм, где цветокоррекцию делал безумец. Вместо синего – глубокий фиолетовый, разбавленный у горизонта розоватой полосой. Облака лёгкие, перьевые, но цвет у них был не белый, а кремово-лиловый, как лепестки ириса. Светило – одно, вроде бы солнце, но оттенок света неправильный: слишком золотой, почти янтарный, как будто кто-то натянул на небо цветной фильтр.
Я села.
Точнее – попыталась сесть. Тело сработало иначе, чем я ожидала: мышцы отозвались слишком быстро, слишком мощно, я буквально взлетела с земли, как будто меня подбросила пружина. Меня качнуло. Я упёрлась руками в землю, чтобы не упасть обратно, – и замерла.
Руки.
Это были не мои руки.
Я смотрела на них, наверное, целую минуту. Может, больше. Время снова стало густым, как тогда на перекрёстке, но теперь оно не пугало – оно просто дало мне возможность рассмотреть то, что я видела.
Ладони – широкие, почти квадратные. Пальцы длинные, с крупными суставами, унизанные простыми костяными кольцами, которых я никогда не носила. Ногти – тёмные, зеленовато-серые, крепкие, почти как когти, но аккуратно подпиленные. Кожа. Я поднесла руку ближе к лицу. Кожа была зелёной.
Не бледно-зелёной, не оливковой. Настоящий зелёный – цвет молодой травы, цвет весеннего леса, цвет, который я, Александра Морозова, использовала в интерьерах только как акцентный, потому что в больших количествах он «утомляет глаз». У меня теперь было очень много этого цвета. Он покрывал руки, поднимался к плечам, уходил под одежду – грубую тунику из тёмной ткани, подпоясанную широким кожаным ремнём.
– Так, – сказала я вслух.
Голос. Тоже не мой. Ниже, глубже, с какой-то вибрацией в грудном регистре, которой у меня отродясь не было. Я пропела про себя «до-ре-ми» – получилось «до-ре-ми», но как будто на октаву ниже и с хрипотцой, как у джазовой певицы после бурной ночи.
– Так, – повторила я. – Спокойно. Без паники. Ты дизайнер. Ты умеешь работать с тем, что есть.
Я огляделась.
Лес. Я была в лесу – но не в том, куда москвичи ездят на шашлыки. Деревья огромные, в три-четыре обхвата, с корой тёмно-серой, почти чёрной, покрытой светящимися прожилками – они пульсировали мягким зеленоватым светом, как будто под корой тёк не сок, а жидкий неон. Листья – фиолетовые. Не багряные, не осенние. Фиолетовые, как баклажан. Кроны уходили вверх на двадцать, тридцать, сорок метров – трудно было оценить, я никогда не измеряла деревья. С ветвей свисали пряди мха, тоже светящегося, голубоватого, и от этого лес выглядел как гигантская новогодняя ёлка, которую нарядил кто-то с очень странным вкусом.
Земля подо мной – рыхлая, тёмная, усыпанная мелкими растениями, похожими на папоротник. В воздухе летали светящиеся точки – сначала я приняла их за светлячков, но, приглядевшись, поняла, что это какие-то споры или семена, медленно дрейфующие в потоках тёплого ветра. Ветер пах травами, дымом и тем самым сладковато-терпким запахом, который я не смогла опознать сразу. Чуть позже я узнаю, что так пахнут орки.
Стоп.
Стоп-стоп-стоп.
Орки.
Я снова посмотрела на свои руки. Зелёные. С когтями. С костяными кольцами. Потрогала лицо – пальцы нащупали широкие скулы, тяжёлую челюсть, выступающие надбровные дуги. Провела языком по зубам – и чуть не порезалась. Клыки. Два клыка, верхних, выступали вперёд и вниз, как у собаки. Или у волка. Или у орка.