Маргарита Кирова – Одиннадцать вечера навсегда (страница 9)

Царапина стала глубже.

ЛЕНА К. 23:11 1991 НЕ ВЕРЬ АРКАДИЮ

Я увеличила снимок, пока пиксели не распались на квадраты. На краю кадра, там, где вчера была грязная штукатурка, виднелась тень человека. Не силуэт. Часть пальто, локоть, рука с папкой.

Седая рука. Длинные пальцы.

Телефон нагрелся в ладони, хотя я только что сняла его с блокировки. Мне стало жарко и противно. Я засунула его в карман и пошла к выходу.

На лестнице меня догнал голос преподавателя:

– Озёрная! Вы забыли свой план.

Я обернулась. Он держал лист, который я точно держала в руке минуту назад.

На верхнем поле, где было написано ЛЕНА КУЗНЕЦОВА, осталась пустая светлая полоса. Будто ластиком провели.

Я забрала лист. Сказала спасибо. Даже, кажется, нормально сказала.

Потом вышла на улицу, встала у ограды и написала имя снова, прямо поверх стёртого места. Карандаш ломался. Я давила слишком сильно.

Глава 5. Карта мест, куда не ходят

Читальный зал находился в старом корпусе, куда я всегда входила с чувством, что меня сейчас попросят выйти за несоответствие интерьеру. Там были высокие окна, тяжёлые столы, лампы с зелёными плафонами и люди, которые умели листать бумаги без шороха. Я так не умела. У меня всё шуршало, падало, цеплялось за рукава и однажды даже пролило кофе на копию плана, за что библиотекарша смотрела на меня месяц как на поджигателя.

Лёша уже сидел у дальнего стола. Перед ним лежал ноутбук, две папки, рулон кальки и бумажный стаканчик с кофе. Он поднял руку, но не стал звать. Правильно сделал. В этом зале даже кашель звучал как нарушение закона.

Я села напротив.

– Показывай.

– Привет тоже можно.

– Нельзя.

Он кивнул, будто принял это как рабочее условие, и развернул кальку. На ней был центр Петербурга. Не туристический, с красивыми линиями рек и значками дворцов, а другой: дворы, проходы, служебные корпуса, арки, тупики, чёрные лестницы. Город, нарисованный с изнанки.

Красные точки стояли неровно, группами. Фонтанка. Моховая. Рубинштейна. Литейный. Петроградка. Васильевский. Некоторые точки были обведены карандашом, рядом с ними пометки: «плавающая длина», «нет выхода по факту», «жалобы жильцов», «провал в документах», «повтор 23:00».

– Кто вообще дал тебе эту тему? – спросила я.

Лёша замялся на секунду.

– Корнилов. Научный руководитель. Сказал, что если я хочу нормальный доступ к архивам, надо работать не с красивыми легендами, а с адресами, где планы не сходятся.

– Прямо так и сказал?

– Почти.

Он ответил слишком быстро. Тогда я решила, что аспиранты всегда защищают своих руководителей, даже когда те говорят странные вещи.

Я прочитала последнее и подняла глаза.

– Что значит «повтор»?

Лёша провёл пальцем по краю стаканчика. У него ноготь на большом пальце был обкусан не до крови, но близко.

– В домовых чатах и старых форумах встречаются одинаковые жалобы. Люди пишут, что во дворе каждый вечер в одно время слышат одни и те же шаги. Или видят человека у окна, хотя квартира пустует. Я собирал как фольклор. Для вводной части.

– Фольклор.

– Я не говорил, что сейчас так думаю.

– А как ты сейчас думаешь?

Он посмотрел на карту. Потом на моё запястье. Я утром переписала имя Лены чёрной ручкой. Сверху наклеила прозрачный скотч, чтобы не стерлось. Кожа под ним чесалась.

– Думаю, ты что-то знаешь про Рубинштейна, – сказал он. – И не хочешь рассказывать.

– Не знаю. Я помню.

– Кого?

Я достала телефон и показала ему фотографию с вечеринки. Ту самую, где между мной и Сашкой из группы была пустота. Лёша взял телефон осторожно, двумя пальцами за края, будто это был архивный документ.

– Сколько человек должно быть?

– Пять.

– А было?

– Пять.

– Кто пятый?

– Лена Кузнецова. Моя однокурсница. В деканате её нет. В чате нет. В переписке нет. На фото нет. Все говорят, что её не было.

Он увеличил снимок. Там, где раньше Лена держала пластиковый стаканчик с вином и щурилась от вспышки, теперь виднелся край стола. Пустой, чуть смазанный.

– Это может быть монтаж, – сказал Лёша.

Я забрала телефон.

– Конечно. Я сама себя шантажирую монтажом, потом пишу имя на руке и хожу по дворам, потому что у меня насыщенная личная жизнь.

– Я не это имел в виду.

– А похоже.

Он замолчал. В зале перевернули страницу. Где-то пискнул сканер, и библиотекарша сразу посмотрела туда с ненавистью.

– Я пытаюсь не сойти с ума вместе с тобой за первые пять минут, – сказал Лёша тише.

Это было честно. Мне не понравилось, но было честно.

Я показываю ему фотографию стены. Лёша выводит снимок на экран, подкручивает контраст. Надпись становится грубее. Там, где раньше было «А.К.», теперь проступает имя Аркадий.

– Надпись меняется? – спрашивает он.

– Похоже.

Лёша открыл папку с материалами по дому на Рубинштейна. У него всё было разложено в файлы с названиями, от которых стало стыдно за папку «разное новое 2» на моём рабочем столе. Старые планы, выписки, статьи, фотографии арок, фрагменты форумов. Он не был дилетантом. Это раздражало.

– Дом перестраивали несколько раз, – сказал он. – Тут были коммуналки, потом частичная расселёнка, потом попытка сделать апартаменты, потом суды. Но смотри.

Он развернул план 1991 года. Внутренний проход, которого сейчас не было, вёл к маленькому дворнику помещению и дальше к ещё одному двору. На плане рядом стояла фамилия ответственного по домоуправлению: Б. Кречетов.

– Борис, – сказал Лёша. – А не Аркадий.

– Родственник?

– Может. Сейчас есть Аркадий Борисович Кречетов. Консультант по исторической среде. Лекции, комиссии, экспертизы, согласования. Очень приличный человек на бумаге.

– На бумаге многие приличные.

Лёша быстро напечатал имя. Открылось несколько страниц: фотографии с конференций, интервью о сохранении петербургских дворов, колонка в городском журнале. Мужчина лет шестидесяти с седыми волосами, узким лицом и рукой, которая лежала на столе рядом с папкой. Длинные пальцы.

Я узнала не лицо. Руку.