Маргарита Кирова – Одиннадцать вечера навсегда (страница 10)

– Он, – сказала я.

– Ты видела его?

– На краю снимка. Может быть.

– Варя.

– Что?

– Если мы сейчас ошибёмся и начнём копать под реального человека с должностями, связями и репутацией, нам быстро объяснят, что мы идиоты.

– А если не ошибёмся?

Он не ответил.

Я пролистала страницу Кречетова. «Городская память». «Этика реставрации». «Невидимые слои Петербурга». Мне захотелось швырнуть ноутбук, но он был не мой, а у меня и так были проблемы с долгами.

– У тебя есть другие исчезновения? – спросила я.

Лёша потянул к себе папку с зелёной закладкой.

– Не исчезновения. Странные случаи. Я не искал людей, я искал места. Но рядом с некоторыми адресами повторяются фамилии в жалобах, а потом пропадают из документов. Вот, например, Васильевский, 1978. Инженер Павел Ермаков. Спорил с комиссией по пристройке, писал, что дом нельзя признавать аварийным. Через месяц ушёл из семьи, по официальной версии. Но жена ещё два года подавала запросы, где он. Потом запросы прекратились. В более поздних документах его фамилия исчезает из списка жильцов так, будто он выписался раньше.

Он показал мне скан. На строке, где должна была быть фамилия, бумага была странно светлая. Не выскобленная, нет. Затёртая временем, которое работало как канцелярская резинка.

Я поймала себя на этой конструкции и мысленно поморщилась. Устала. Начинаю думать красиво, когда надо думать точно.

– Ещё? – спросила я.

– Моховая, 1996. Журналистка Юлия Сазонова. Писала про захват коммуналок. Пропала. В газетных подшивках часть статей без имени автора. Есть упоминания, что встречалась с консультантом по исторической недвижимости.

– Кречетов?

– Пока не знаю.

– Ещё.

– Литейный, 2014. Архивист. Тут совсем мутно: в одном журнале выдачи есть подпись, а в списке сотрудников такого человека нет. Имя не читается. Фамилия вроде Веденин. Или Ведерников. Я отложил, потому что думал, ошибка.

Я посмотрела на красные точки. Их было слишком много для ошибок. И слишком мало для города, если он действительно умел забывать людей. От этой мысли мне стало нехорошо.

– Почему ты это собирал? – спросила я.

– Для диссертации.

– Не ври.

Лёша посмотрел на карту так, будто карта могла за него ответить.

– Тему мне дал Корнилов. Мой научный руководитель. Он сказал, что о дворах-колодцах много красивого мусора и мало нормальной фактуры. Дал первые адреса. Рубинштейна там был. Моховая тоже.

– То есть ты не сам нашёл карту мест, куда люди проваливаются. Тебе её выдали.

– Тогда это выглядело как список домов с ошибками обмеров.

– А сейчас?

Он провёл пальцем по красной точке у Моховой и не сразу убрал руку.

– Сейчас я не уверен, что Корнилов думал про обмеры.

– Он связан с Кречетовым?

– Все на кафедре с кем-то связаны. Это Петербург. Тут если два человека работают со старыми домами, они либо знакомы, либо делали вид, что не знакомы на комиссии.

– Хорошее подозрительное объяснение.

– Самому не нравится.

Лёша откинулся на спинку стула. Она скрипнула, и библиотекарша снова посмотрела на нас.

– Ладно. У меня дед жил в доме на Садовой. В детстве я там заблудился во дворе. Минут на десять, наверное. Но мне казалось, что дольше. Все говорили, что я просто испугался. А я помнил окно на первом этаже, где женщина гладила рубашку и плакала. Потом выяснилось, что квартира пустая с восьмидесятых. Мне было семь. Я это не забыл.

Я ждала продолжения, но его не было.

– И всё?

– И всё.

Обычная детская страшилка. Обычная травма. Обычный аспирант, который вместо терапии выбрал архивы. Вполне по-петербургски.

– Кофе будешь? – спросил он вдруг.

– Нет.

– Ладно.

Он встал и всё равно пошёл к автомату. Я осталась с картой. Красные точки смотрели на меня молча. Я провела пальцем от Рубинштейна к Моховой, потом к Васильевскому. Линии не складывались в красивый знак. Просто город. Грязный, сложный, нарезанный дворами, как старая ткань ножницами.

Телефон завибрировал.

Сообщение от неизвестного номера:

«23:11 – не время. Это замок».

Я показала экран Лёше, когда он вернулся с кофе.

Он сел медленно.

– Номер пробивала?

– Нет.

– Давай.

Номер оказался не зарегистрирован. Мессенджер показывал пустой профиль, без имени, без фото. Но когда Лёша попытался открыть сведения, приложение зависло. Экран побелел. Потом телефон перезагрузился.

После перезагрузки сообщения не было.

Я успела переписать его на полях карты.

Лёша посмотрел на мою запись.

– Ты всё теперь пишешь на бумаге?

– Бумагу тоже стирает.

– Но медленнее?

– Пока да.

Я услышала собственный голос и поняла, что уже говорю о невозможном как о плохом программном обеспечении. Не «может быть». Не «мне кажется». Уже правила, сбои, скорость стирания. Человек привыкает к любой гадости, если она повторяется два дня подряд.

Мы просидели в читальном зале ещё час. Этого хватило, чтобы найти фотографию двора на Рубинштейна 1991 года: мальчик с велосипедом, женщина с авоськой, та самая стена у баков. Лёша не стал спрашивать, почему я побледнела.

Когда читальный зал закрывался, библиотекарша подошла к нам и сказала, что материалы нужно сдать. Она взяла папки, пересчитала листы, строго посмотрела на карандашные пометки. Потом вдруг задержалась на плане Рубинштейна.

– Туда после одиннадцати не ходите, – сказала она.