Маргарита Кирова – Одиннадцать вечера навсегда (страница 11)

Я подняла голову.

– Почему?

– Нехороший двор.

– Вы что-то знаете?

Она закрыла папку.

– Я знаю, что молодёжь не слушает. Это всё.

На улице было светло, хотя вечер давно должен был кончиться. Петербург в белые ночи не темнеет до конца, а просто теряет решение. Небо висело серым молоком между крышами. Лёша шёл рядом и молчал. У метро он остановился.

– Я завтра могу достать материалы по Кречетову. Через кафедру.

– Доставай.

– А ты что будешь делать?

Я хотела сказать «спать». Очень хотела. Почти сказала.

– Найду того старика, – ответила я. – Семёна Абрамовича. Он знает, что значит «записал».

– Я с тобой.

– Нет.

– Почему?

– Потому что ты пока не решил, веришь мне или лечишь меня.

Он открыл рот, потом закрыл. Правильно. Иногда ответ портит дело сильнее молчания.

Я спустилась в метро одна. На эскалаторе достала телефон и посмотрела на фото двора. Надпись опять изменилась. Теперь под именем Лены появилась ещё одна короткая строка, совсем мелкая:

«Варя, не приходи одна».

Я убрала телефон в карман.

Конечно, я пошла одна.

Глава 6. Семён Абрамович не врёт

Семёна Абрамовича я нашла не сразу. Во дворе на Рубинштейна его не было. У мусорных баков стоял парень в наушниках и курил, стряхивая пепел в пластиковую бутылку. На стене поверх царапины кто-то налепил объявление: «Куплю комнату в вашем районе. Срочно. Наличные». Бумага была приклеена криво, и нижний край шевелился от сквозняка.

Я сорвала объявление.

Парень вынул один наушник.

– Эй. Это не твоё.

– Теперь ничьё.

– Больная, что ли?

– Да.

Он посмотрел на меня, решил не связываться и ушёл в арку. Хорошее решение. Я провела пальцами по стене. Надпись была под объявлением, но стала бледнее. «ЛЕНА К.» ещё читалось. Остальное уходило в штукатурку.

– Ты его не там ищешь, – сказала женщина у подъезда.

Она стояла с маленькой собакой на поводке. Собака была в красной кофте, хотя на улице было тепло. Женщина лет пятидесяти, с лицом человека, который видел всех жильцов этого дома в худших состояниях.

– Кого? – спросила я.

– Деда. Который тут шатается. На Фонтанке он теперь. У дворницкой. Только ты ему денег не давай.

– Он просит?

– Нет. Поэтому и не давай. Гордый.

Она назвала адрес. Сказала, что раньше Семён работал у них дворником, а потом «после того случая» его перевели. Какого случая, не объяснила. Собака тем временем обнюхивала мой ботинок с таким осуждением, будто знала обо мне больше хозяйки.

До Фонтанки я дошла пешком. День был липкий, с тем светом, от которого болят глаза: не солнце и не пасмурно, а что-то между, как недоделанная лампа. Я купила по дороге батончик и съела половину, вторую забыла в кармане. Шоколад растаял и потом испачкал ключи.

Дворницкая Семёна Абрамовича находилась в глубине двора, в низком помещении с отдельной дверью. На двери висела табличка «инвентарь», перечёркнутая маркером. Рядом стояло ведро с песком, хотя зима давно прошла. Под окном росла крапива. В Петербурге крапива выглядит уместнее роз.

Я постучала.

– Открыто, – сказал голос.

Внутри было тесно. Не бедно даже, а как-то упорно. Стол, чайник, две табуретки, шкаф с банками, на стене старый календарь за 2003 год, хотя рядом висел новый, с рекламой пластиковых окон. На подоконнике стояли три одинаковые кружки. У одной была отколотая ручка. Я посмотрела на неё дольше, чем надо.

Семён Абрамович сидел у стола и чинил старый зонтик. Спицы торчали в разные стороны, ткань была выцветшая.

– Ты всё-таки пришла, – сказал он.

– Вы же знали.

– Я надеялся, что нет.

– Плохо надеялись.

Он отложил зонтик, встал, поставил чайник. Двигался медленно, но не немощно. Просто экономил силы. На нём был серый свитер с растянутым воротом и штаны, которые кто-то когда-то гладил, но давно. Лицо у него было узкое, кожа сухая, глаза светлые и неприятно внимательные.

– Чай будешь?

– Нет.

– Будешь.

Он налил два стакана. Чай был тёмный, с плавающим листиком, который прилип к стеклу. Я села на табурет. Она качнулась. Семён не извинился.

– Что значит «двор записал»? – спросила я.

– Сразу к делу.

– У меня нет времени на обряды вежливости.

– У всех нет. Потом выясняется, что только они и держали.

Я не ответила. Чай пах пылью и чем-то травяным. Я взяла стакан, чтобы занять руки, и сразу обожглась.

Семён посмотрел на моё запястье. Скотч отклеился по краям, под ним кожа покраснела. Имя Лены расплылось, но читалось.

– Подруга? – спросил он.

– Однокурсница.

– Близкая?

Я задумалась слишком надолго.

Лена не была моей лучшей подругой. Мы не рассказывали друг другу тайны до утра, не делили одежду, не называли друг друга сёстрами. Она давала мне конспекты, когда я засыпала после смены. Я приносила ей кофе без сахара, потому что она вечно забывала поесть. Мы однажды вместе ехали ночью на такси из Купчино, и водитель всё время пытался говорить о политике, а Лена делала вид, что не слышит. Обычные вещи. Никакой большой дружбы, если смотреть со стороны.

– Она существовала, – сказала я.

– Это уже близко.