Маргарита Кирова – Одиннадцать вечера навсегда (страница 13)

Он достал из ящика фотографию. Старую, матовую, с зубчатым краем. Молодой Семён стоял во дворе, рядом женщина в светлом плаще и мальчик лет семи. Лицо мальчика было почти белым пятном, будто солнце выело только его. На заднем плане угадывалась та самая стена у мусорных баков.

– Это Миша, – сказал Семён. – Мой сын.

Я молчала.

– В девяносто первом он вышел во двор и не вернулся. Все решили, что сбежал, украли, утонул, что угодно. Потом перестали решать. Жена через год уже иногда забывала, что у нас был ребёнок. Не всегда. Приступами. Это хуже всего. Сидит, шьёт, вдруг спрашивает: «А где Миша?» Я говорю: «Нет его». Она плачет. На следующий день не помнит, почему глаза опухли.

Он говорил ровно. Я слышала, что за этой ровностью нет сил.

– Вы пытались его вернуть?

– Десять лет.

– И?

– И научился не входить, когда зовут.

Я посмотрела на фотографию. Мальчик без лица держал велосипед за руль. На колесе висела ленточка, может, от старого праздника. Красная, выцветшая. Деталь была глупая, лишняя, и от неё сильнее тянуло в горле.

– Лена слышала меня через стену, – сказала я. – Значит, связь есть.

– Есть.

– Значит, можно вытащить.

– Можно попробовать.

– Что нужно?

Семён убрал фотографию обратно в ящик, но не закрыл его до конца. Угол снимка остался виден.

– Найти, что держит двор. Не кто там застрял, а почему место не отпускает. Это может быть смерть, донос, украденная комната, бумага с ложной подписью, долг, который никто не назвал долгом. Пока счёт не назван, двор будет повторять свой час.

– А если назвать?

– Иногда выпускает. Иногда злится.

– Прекрасно.

– Я не обещал удобную механику.

– Вы вообще ничего не обещали.

– Потому что обещания – это крючки. Дворы их любят.

Я достала блокнот.

– Пишите адреса.

– Какие?

– Которые знаете.

Он усмехнулся.

– Командуешь.

– Да.

– Боишься?

– Да.

Это вышло само. Без пафоса. Просто правда упала на стол между стаканами.

Семён посмотрел на меня уже иначе.

– Ладно. Записывай.

Он продиктовал пять адресов. Рубинштейна. Моховая. Васильевский. Литейный. Гороховая, которую он назвал и сразу сказал: «Туда не лезь». Я всё равно записала.

Потом он объяснил, что нельзя брать наружу вещи, если не знаешь, чьи они. Нельзя отвечать на имя, если зовут не своим голосом. Нельзя идти за человеком, который повторяет одно и то же движение. Нельзя считать окна вслух. На этом месте я подняла голову.

– Почему?

– Не знаю.

– Серьёзно?

– Сорок лет хожу рядом. Не всё знаю. Один считал, потом неделю не мог найти свою квартиру. Может, совпало.

– Отлично.

Он впервые улыбнулся. Криво, почти зло.

– Ты хотела правду, а не сказку.

Перед уходом он снял с гвоздя маленький ключ, не тот, с синей изолентой, другой. Положил мне на ладонь.

– От чердачной двери на Рубинштейна. Иногда сверху видно, где двор врёт.

– А если дверь уже не та?

– Тогда не откроет.

– И всё?

– И всё.

Я закрыла пальцы вокруг ключа. Он был тёплый от комнаты.

– Вы пойдёте со мной?

Семён долго молчал.

– Нет.

Я кивнула, хотя внутри вспыхнула злость.

– Конечно.

– Не презирай слишком быстро. Это роскошь молодых.

– А молчать тридцать лет – роскошь старых?

Он не ответил. Я пожалела сразу, но слово уже осталось на столе, рядом с чайными пятнами. Семён проводил меня до двери.

– Девочка.

Я обернулась.

– Если войдёшь и услышишь Лену, не обещай ей выйти вместе. Скажи: «Я попробую». Дворы любят обещания. Люди тоже, но дворы хуже.

– Я уже обещала.

Он опустил глаза.

– Тогда он уже знает, чем тебя держать.