Маргарита Кирова – Одиннадцать вечера навсегда (страница 14)

На улице стало холоднее. Я шла к метро и сжимала ключ в кармане. На Фонтанке ветер гнал по воде мелкую рябь. У ограды стояла девушка и кормила чайку булкой, хотя чаек лучше не кормить. Чайка орала так, будто ей должны квартиру.

У меня зазвонил телефон.

Лёша.

Я сбросила.

Он позвонил снова.

Я сбросила.

Пришло сообщение: «Нашёл Кречетова. Завтра лекция. Он будет говорить о дворах».

Следом второе: «И Варя. Ты не одна туда пойдёшь».

Я остановилась посреди тротуара. Люди обходили меня, кто-то задел плечом. Я напечатала: «Не командуй».

Стерла.

Напечатала: «Увидимся утром».

Отправила.

Потом достала блокнот и перечитала адреса Семёна. Последним была Гороховая. Под ней старик всё-таки добавил короткую пометку:

«Самый старый счёт. Не начинать с него».

Я не собиралась начинать с Гороховой.

В эту ночь я собиралась начать с Рубинштейна.

Глава 7. Первый вход

К одиннадцати вечера я стала похожа на человека, который собрался в плохой поход. В рюкзаке лежали рулетка, мел, фонарик, два внешних аккумулятора, бумажная карта, блокнот, бутылка воды, шоколадный батончик, ключ Семёна Абрамовича, зажигалка, хотя я не курю, и нож для бумаги, который я взяла с письменного стола на кафедре и обещала себе вернуть. Обещание сразу показалось неудачным, после слов Семёна, но я решила, что канцелярские ножи не считаются. У меня была способность делать исключения, когда очень хотелось.

Лёше я написала, что устала и поеду домой. Он ответил: «Хорошо. Завтра тогда лекция». Потом через минуту: «Ты врёшь?»

Я не ответила.

Белая ночь разливалась по городу мутным светом. Улица Рубинштейна шумела как всегда: голоса из баров, стекло, смех, запах еды, такси, люди в лёгких куртках, туристы, которые фотографировали фасады и не смотрели под ноги. Я шла между ними с рюкзаком, в котором мел постукивал о рулетку. Никто не обращал внимания. В большом городе это почти нежность: ты можешь идти навстречу собственной глупости, и тебе не будут мешать.

У арки я остановилась.

Снаружи двор выглядел обычным. Серые стены, окна, кондиционер с капающей трубкой, мусорные баки в глубине. Кто-то оставил у стены детский самокат без ручки. На подоконнике первого этажа стояла банка с окурками. Из открытого окна пахло жареным луком.

Я вошла.

Сначала ничего не произошло.

Я достала рулетку, зацепила край за металлический столбик у арки и пошла к стене. Рулетка вытягивалась с тихим шорохом. Двадцать метров. Двадцать пять. Двадцать семь шестьдесят. По плану стена должна была быть здесь. Но она была дальше.

Я пошла ещё.

Тридцать.

Тридцать два.

Тридцать четыре.

Лента кончилась, дёрнулась и выскочила из зацепа у арки. Металлический язычок с хлопком ударил по асфальту и покатился ко мне. Я посмотрела назад.

Арка была на месте. Вроде.

Я поставила мелом крест на стене: ВО, 22:57. Рука дрожала совсем чуть-чуть. Потом ещё один крест у мусорных баков. Потом достала карту и отметила путь.

В 23:04 во дворе стало тише.

Не сразу. Сначала просто перестал слышаться бар за аркой. Потом ушёл шум машин. Потом где-то наверху захлопнулась форточка, и звук получился слишком громким, как в пустой ванной.

Я включила фонарик. Свет лёг на стену жёлтым пятном. Царапина Лены была там. Под ней появилась новая линия, свежая, с белой пылью по краям:

НЕ СМОТРИ В ОКНА

Я, конечно, посмотрела.

В первом окне слева горела лампа. За стеклом женщина гладила рубашку. Она двигала утюгом медленно, от плеча к рукаву, от рукава к воротнику. Лица не было видно, только руки и часть шеи. Потом она остановилась и подняла голову.

Я резко отвернулась.

Сердце не «пропустило удар». Оно стало работать неудобно, сбито, как стиральная машина, в которую кинули ботинок. Во рту появился привкус металла. Я сунула руку в карман и нащупала ключ.

23:09.

Я сказала вслух:

– Лена Кузнецова.

Двор ответил не голосом. Запахом. Мокрый асфальт, табак, старая штукатурка, что-то кислое, как подъезд после праздника. Воздух стал плотнее. Стены будто поднялись. Я не видела, как они растут, но внезапно поняла, что небо превратилось в узкую светлую щель между крышами.

В 23:11 арка исчезла.

Не с хлопком, не с дымом. Я просто моргнула, и на её месте была стена с облупленной краской и доска объявлений. На доске висел листок: «Собрание жильцов 14 июня 1991 г. Явка обязательна». Ниже – объявление о продаже польских колготок. Ещё ниже – кто-то шариковой ручкой написал телефон без кода.

Я подошла к стене, где была арка, и ударила ладонью.

Кирпич.

– Ладно, – сказала я.

Голос прозвучал чужим.

Я повернулась.

Двор был другим. Те же стены, но моложе и грязнее. На мусорных баках другая краска. На верёвке между окнами висели простыни. У подъезда стояла женщина с авоськой. Она рылась в сумке, потом выронила ключи. Ключи упали на асфальт. Она наклонилась.

Слева проехал мальчик на ржавом велосипеде. Колесо скрипело раз в оборот. На руле болталась красная ленточка.

Я стояла слишком близко к его пути. Он объехал меня, будто видел.

– Эй, – сказала я.

Мальчик не обернулся. Доехал до мусорных баков, развернулся, снова поехал к подъезду. Женщина с авоськой подняла ключи. Наверху захлопнулась форточка.

Всё повторилось.

Я достала блокнот. Написала: «23:11. Петля 1991. Женщина ключи. Мальчик велосипед. Форточка». Потом подумала и добавила: «Я внутри». Получилось глупо, но полезно.

Я пошла к стене с царапиной. Надпись Лены стала ярче.

ЛЕНА К. 23:11 1991 НЕ ВЕРЬ АРКАДИЮ

– Лена, – сказала я.

Тишина.

– Лена Кузнецова. Это Варя.

Из-за стены донёсся скрежет. Будто ногтем провели по кирпичу.