Маргарита Кирова – Одиннадцать вечера навсегда (страница 16)

– Варя! – крикнула Лена из-за стены. – Не отвечай ему!

Мужчина сделал шаг ко мне.

– Посторонних во дворе не было, – повторил он. – Подпишите.

В его руках уже была не папка, а лист. Белый, новый, слишком чистый для этого двора.

Я попятилась.

– Я ничего подписывать не буду.

– Значит, вас не было.

– Да пошёл ты.

Не самая умная фраза для переговоров с архивной патологией города. Зато моя.

Воздух стал тяжёлым. Стена за спиной будто придвинулась. Я нащупала мел и провела линию по асфальту между собой и мужчиной. Линия получилась кривая.

Он посмотрел на неё, потом на меня. Впервые показалось, что он видит.

– Геодезистка, – сказал он.

– Второй курс, – ответила я. Зачем, не знаю.

Свет в окне дворницкой погас.

Мужчина исчез.

Двор снова качнулся. Я ударилась плечом о стену и услышала, как Лена кричит моё имя. Потом звук вытянулся, стал тонким, как провод.

Я открыла глаза уже у мусорных баков настоящего двора.

Серые стены. Современные контейнеры. Бар за аркой. Голоса. Кто-то смеялся на улице. Телефон показывал 23:12.

Я лежала на мокром асфальте. Хотя дождя не было.

На ладони белела штукатурная пыль. В ногтях застрял мел. Колено болело. Фонарик исчез, блокнот остался, но страницы были влажные. На первой строчке, где я написала «Я внутри», теперь стояло:

«ТЕБЯ ВИДЕЛИ».

Я села и долго не могла встать. Не потому что была ранена. Просто ноги не сразу согласились, что снаружи безопаснее.

Из арки влетел Лёша.

Он остановился, увидел меня на земле и выругался так тихо, что почти вежливо.

– Ты сказала, что едешь домой.

– Я передумала.

– Я заметил.

Он подошёл, протянул руку. Я посмотрела на неё. На пальцах у него были чернила. Он, видимо, тоже что-то писал на себе или на бумаге, чтобы не забыть. Я взялась за его ладонь и встала.

Мы оказались слишком близко. У него дыхание сбилось, у меня тоже. Он посмотрел на меня на секунду дольше, чем нужно, потом отпустил.

– Ты говорила с ней? – спросил он.

– Да.

– Она жива?

Я посмотрела на стену. Царапина стала глубже. Под именем Лены появилась новая строка:

МИША ИЩЕТ ОТЦА

– Там это слово плохо подходит, – сказала я. – Но да. Она жива.

Лёша провёл рукой по лицу.

– Больше одна не ходишь.

– Не командуй.

– Это не команда.

– А что?

– Попытка не дать тебе умереть как идиотке.

– Романтично.

Он моргнул, будто только сейчас понял, как прозвучало. Я могла бы его добить какой-нибудь репликой. Не стала. Сил не было.

Мы вышли на Рубинштейна. Город шумел, ел, пил, курил у дверей баров, ловил такси, спорил о музыке, целовался под вывесками. Никто не знал, что в нескольких метрах за аркой всё ещё одиннадцать вечера 1991 года, женщина роняет ключи, мальчик ищет отца, а моя однокурсница говорит со мной через стену.

На углу Лёша купил мне воду. Я выпила половину сразу. Вода была тёплая и пластиковая.

– Что теперь? – спросил он.

Я достала из кармана ключ Семёна Абрамовича. Он оставил тёмный след на ладони.

– Теперь он расскажет про Мишу.

– Думаешь, расскажет?

Я посмотрела на светлое небо над улицей. Оно никак не могло стать ночью. Петербург держал паузу, и в этой паузе всё плохое получало рабочее время.

– Расскажет, – сказала я. – Потому что двор уже начал за него.

Глава 8. Человек, которого не хватает

Утром Лена исчезает ещё раз.

Не так, как вчера, когда её не оказалось в чате, в списках, в чужих головах. Это я уже почти умею объяснять себе словами, если говорить медленно и не смотреть долго в одну точку. Сбой базы. Чужая шутка. Провал памяти. Что угодно, лишь бы не двор, который в одиннадцать одиннадцать держал меня внутри себя дольше, чем позволяла минута на часах.

Сегодня исчезает её почерк.

Я нахожу тетрадь в рюкзаке, пока стою в коридоре университета и пытаюсь вытащить студенческий из бокового кармана. Тетрадь не моя. У меня такие не бывают: с мягкой жёлтой обложкой, на которой нарисованы три груши и одна почему-то с лицом. Лена покупала всякую ерунду в канцелярском рядом с метро, потому что ей нравилось, когда предметы выглядели так, будто их придумал человек с температурой.

Внутри конспект по высшей геодезии. Поля исписаны её мелкими наклонными буквами. Она всегда писала так, будто экономила бумагу даже там, где её было много. На верхней строчке стоит дата, потом тема, потом короткое: «Варя, не забудь спросить про поправку за наклон. Ты опять сделаешь вид, что поняла».

Я стою у окна между вторым и третьим этажом. Стекло мутное, внизу во дворе курят двое первокурсников, один держит сигарету так, словно боится её уронить и одновременно боится выглядеть человеком, который боится сигарет. Я смотрю на фразу в тетради и несколько секунд просто дышу.

Потом буквы начинают светлеть.

Сначала пропадает «Варя». Потом «не забудь». Потом вся строчка превращается в серую царапину от ручки, как будто кто-то писал без чернил.

Я зажимаю страницу ладонью.

– Нет, – говорю я.

Мимо проходит девочка с нашего потока, кажется, Катя, хотя я плохо помню фамилии тех, с кем не списывала и не дралась за место у розетки. Она останавливается.

– Ты чего?

– Видела Лену?