Маргарита Кирова – Одиннадцать вечера навсегда (страница 18)

Чай – в стакане с тонким металлическим подстаканником, хотя столовая давно не из тех, где это выглядит нормально. Лёша, видимо, выбрал его потому, что стекло было чище кружек. Или потому, что у него тоже есть странные способы удерживать реальность.

– Ты спала? – спрашивает он.

– Нет.

– Ела?

– Сейчас буду.

– Ты не взяла еду.

Я смотрю на поднос. У него на салате лежит одинокий укропный стебель, длинный и мокрый. Я почему-то не могу отвести от него взгляд.

– Я не хочу.

– Варя.

– Не начинай.

Он отрезает половину котлеты и перекладывает мне на блюдце из-под хлеба.

– Это не забота. Это логистика. Если ты упадёшь, мне придётся тебя тащить, а я сегодня без рюкзака.

Я беру вилку. Котлета сухая, с хрящиком. Столовая полна людей, которые говорят о сессии, практике, ценах, чужих отношениях. Одна девушка смеётся так громко, что мужчина за соседним столом морщится. Мне хочется вцепиться в этот звук зубами. Нормальный мир должен шуметь.

– Я нашёл человека, – говорит Лёша.

– Какого?

– Из старого дела. Инженер. Павел Сергеевич Ермаков. Пропал в семьдесят восьмом. В документах странная история. Официально ушёл из семьи. Но перед этим писал жалобы на незаконную стройку во дворе дома на Васильевском. И там есть расхождения в планах.

Он достаёт папку. Бумажную, серую, с завязками. Я успеваю подумать, что он из тех людей, которые покупают папки с завязками не потому, что это красиво, а потому что они правда думают, что так удобнее.

Внутри распечатки, копии старых планов, фотографии дворов. На одном снимке я вижу знакомое ощущение раньше, чем узнаю место: прямоугольник двора, который не должен помещаться между стенами. Линии тихо врут.

– Почему он? – спрашиваю я.

– Потому что на его деле впервые всплывает фамилия Кречетов. Только не Аркадий. Борис Кречетов. Домоуправление, технический отдел.

– Отец?

– Возможно.

Он говорит осторожно. Ему нужны доказательства. Мне тоже нужны, но у меня уже болит кожа между лопатками, будто кто-то стоит за спиной и читает вместе с нами.

– Лена стирается быстрее, – говорю я.

Лёша перестаёт перекладывать листы.

– Что произошло?

Я рассказываю про тетрадь, ведомость, приложение. Не рассказываю про то, как мама утром прислала мне сообщение «ты сегодня звонила?» хотя я не звонила. Это может быть просто мама. Она иногда пишет странно, когда в Пскове плохая связь.

Лёша слушает и не перебивает. От этого хуже. Если бы спорил, я могла бы злиться.

– Надо сделать копии всего, что связано с ней, – говорит он наконец. – Бумага, цифра, свидетели, предметы. Чем больше следов, тем лучше.

– Ты говоришь так, будто мы оформляем пропуск.

– А что, если это и есть пропуск? В обратную сторону.

Я смотрю на него. Лёша выглядит уставшим. Под глазами серые тени, волосы торчат на затылке. Он не похож на человека, который вчера окончательно поверил в дворы, где время не идёт. Он похож на аспиранта, у которого научный руководитель внезапно попросил переписать введение.

– Я не хочу, чтобы она стала таблицей, – говорю я.

– Она уже становится пустой строкой. Таблица лучше.

Неприятно, когда прав человек, который ест гречку с котлетой и говорит голосом кафедрального зануды.

Мы покупаем в киоске толстую тетрадь. На обложке город в акварельном тумане, Исаакий, мост, всё как любят туристы. Простых не было. На первой странице я пишу:

ИНДЕКС ПРОПАВШИХ. ЛЕНА КУЗНЕЦОВА. НЕ ДАВАТЬ ГОРОДУ ИСПРАВЛЯТЬ.

– Индекс? – спрашивает Лёша.

– Плохое слово.

– Тогда точное.

До вечера мы собираем Лену по кускам. У меня дома – банка с её заколками, потому что она однажды ночевала и забыла. В университете – тетрадь с испорченным почерком. У Лёши – копия списка на практику, где мы вписали её от руки. В чате – пустота, но я делаю скриншоты пустоты. Это тоже след. Когда человек должен быть между двумя сообщениями, а там ничего, отсутствие становится формой.

В коммуналке тётя Нина встречает меня у кухни.

– Девушка, вы к кому?

У неё в руках чашка с облупленной розой. Она смотрит на меня без злости, даже вежливо.

– Я здесь живу.

– Где?

– В комнате у окна.

– Там Варвара живёт.

Я молчу.

Тётя Нина моргает.

– Ой, Варя. Господи, я тебя не узнала. Ты чего такая бледная?

– Не выспалась.

– Все вы не высыпаетесь. Крупу свою убери с полки, а то рассыпалась.

Она уходит. Обычная тётя Нина. Ничего особенного.

Я захожу в комнату и долго стою у стола. Потом открываю тетрадь с акварельным Исаакием и записываю ещё один пункт.

Петербург пробует не одну Лену.

Ночью я не сплю. Рисую на миллиметровке двор Рубинштейна, потом поверх – тот, который видела в 1991-м. Размеры не сходятся даже в памяти. Внутренний проход должен быть там, где сейчас стена. Жёлтая будка стояла на месте мусорных баков. Окно дворницкой ниже, чем сейчас. Или мне кажется.

В три сорок я иду на кухню за водой. На столе лежит чужой нож с чёрной ручкой. Нож всегда там лежит, но сейчас почему-то кажется новым. Из коридора слышно, как тётя Нина храпит. Тонко, с присвистом. В раковине плавает макаронина.

Я думаю о Лене. О том, что если её забудут все, она всё равно будет где-то стоять за стеной времени, не понимая, почему я не прихожу.

Потом думаю о Павле Ермакове. Инженер, семьдесят восьмой год. Человек, который не подписал какую-то бумагу и за это выпал из города.

Мне надо поспать хотя бы час. Но утро приходит раньше сна: в тетради под моими записями появляется новая строка, не моим почерком.

П. ЕРМАКОВ НЕ ПОДПИСАЛ.

Глава 9. Павел Ермаков, 1978

Архив пахнет сухой пылью, клеем и людьми, которые давно привыкли говорить шёпотом даже тогда, когда никто их не просит.

Я всегда думала, что архивы должны быть торжественными. Тяжёлые двери, высокие шкафы, лампы под зелёными абажурами, женщины в очках, которые знают судьбу каждого города и презирают всех, кто не умеет заполнять заявку. На самом деле здесь тесно, жарко, в углу стоит кулер с пустой бутылью, а у окна кто-то оставил пакет с двумя бананами. Один уже почернел.