Маргарита Кирова – Одиннадцать вечера навсегда (страница 17)

Она морщится.

– Какую Лену?

Я уже знаю этот взгляд. Непустой. Не злой. Просто у человека в голове нет полки, на которую можно поставить то, что я ей предлагаю.

– Кузнецову. С нами учится.

– Варя, у нас нет Кузнецовой.

Она говорит это осторожно, как говорят человеку, который перепутал аудиторию или забыл, что плачет.

Я раскрываю тетрадь перед ней. На первой странице ещё осталось несколько строк, не все успели уйти. Катя наклоняется. Читает. Я вижу, как её глаза движутся слева направо. Потом она улыбается с облегчением.

– Это твоя тетрадь.

– Почерк не мой.

– Ну, может, ты торопилась.

– Я так не пишу.

Она поджимает губы. Ей неудобно. Она хочет на пару, хочет кофе, хочет не стоять в коридоре с человеком, который доказывает существование чужой тетради.

– Слушай, я опаздываю.

– Катя.

– Что?

Не знаю, что сказать. «Пожалуйста, вспомни» звучит глупо. «Город стирает человека» звучит так, что надо сразу вызвать кого-нибудь. «Я была ночью во дворе 1991 года» вообще не надо произносить вслух, если хочешь сохранить остатки уважения.

– Ничего.

Она уходит. Через несколько ступенек оборачивается, но не ко мне. Проверяет, не забыла ли телефон.

На паре я сижу в последнем ряду и записываю имя Лены на полях своей тетради каждые пять минут. ЛЕНА КУЗНЕЦОВА. ЛЕНА КУЗНЕЦОВА. ЛЕНА КУЗНЕЦОВА. В какой-то момент рука начинает писать сама, и фамилия выходит с ошибкой: Кузнцова. Я зачёркиваю, пишу заново. Преподаватель рассказывает про погрешности измерений при триангуляции, но голос у него становится будто из соседней комнаты.

Я достаю телефон.

В заметках у меня вчера был файл: «Лена – что известно». Теперь он называется просто «что известно». Открываю. Внутри пустые пункты.

1. Пропала.

2. Помню только я.

3. Двор Рубинштейна.

4. 23:11.

5. Не верь Аркадию.

Имени нет. Не потому что его удалили. Текст перестроился так, будто имя и не было нужно.

Я переписываю всё на бумагу.

ЛЕНА КУЗНЕЦОВА. Двадцать лет. Второй курс. Носит чёрную резинку на запястье, хотя почти всегда ходит с распущенными волосами. Боится голубей, но делает вид, что это брезгливость. Ест солёные огурцы прямо из банки. Один раз плакала из-за чужой собаки у метро, потому что собака была старая и очень старалась идти быстро.

Последнее предложение я перечитываю и чувствую себя дурой. Потом оставляю. Это может быть важнее, чем группа крови. Я группу крови Лены не знаю.

После пары ко мне подходит староста. Его зовут Глеб. Он высокий, с тонкой шеей, и всегда пахнет мятной жвачкой.

– Озёрная, ты вчера ведомость не подписала.

– Какую?

– По практике.

Он протягивает лист. Я быстро пробегаю глазами список. Моя фамилия есть. Лениной нет. Между «Климова» и «Малахов» нет пустого места, хотя оно должно быть. Список аккуратный, плотный, напечатанный так, будто никогда не знал другого порядка.

– Тут человека не хватает, – говорю я.

Глеб вздыхает.

– Опять?

– Что значит «опять»?

– Ты с утра всех спрашиваешь. Варя, ну серьёзно. Может, ты спала мало?

Я почти смеюсь. Это было бы лучшим объяснением. Хроническое недосыпание, кофе из автомата, город, который делает вид, что он не живой.

– Дай ручку.

– Зачем?

– Дай.

Он даёт. Я вписываю между строк: Кузнецова Елена. Чернила ложатся густо. В ту же секунду бумага под ними темнеет, как от воды. Глеб отдёргивает лист.

– Ты что делаешь?

– Смотри.

Буквы расползаются в пятно. Не исчезают красиво. Просто портят ведомость.

Глеб смотрит на меня. На пятно. Снова на меня.

– Ты ручку сломала?

Я отдаю ему ручку и иду к выходу.

На улице душно, хотя солнца почти нет. Белая ночь перетекает в белый день без внятного края. Петербург в конце мая похож на человека, которому не дали заснуть и теперь требуют вежливости. На остановке женщина в красной куртке ругается в телефон с управляющей компанией. Рядом стоит мальчик с самокатом и ест мороженое так медленно, что оно течёт ему по руке. Никто не исчезает. Никто не смотрит на арки.

Я открываю курьерское приложение, чтобы взять смену на вечер. Деньги нужны. Мистика мистикой, а за угол в коммуналке надо платить до пятого, и тётя Нина уже второй день кашляет в сторону моей двери особым кашлем, означающим: «Я помню про деньги, но пока культурная».

Приложение не узнаёт меня.

«Пользователь не найден».

Я закрываю, открываю снова. Ввожу номер. Получаю код. На экране появляется форма регистрации нового курьера. Имя, фамилия, дата рождения, паспорт. Ни рейтинга, ни истории заказов, ни штрафа за опоздание в апреле, когда мост развели раньше, чем я ожидала.

Я стою на тротуаре, и мне вдруг становится так страшно, что я начинаю считать машины. Чёрная. Серая. Белая. Белая. Такси. Автобус. Мотоцикл. Снова серая. Если считать, мир остаётся на месте.

Телефон вибрирует.

Не Лена.

Лёша: «Ты где? Надо поговорить».

Я пишу: «Универ. У тебя есть карта?»

Он отвечает не сразу. Потом: «Есть. И кое-что ещё. Только не по телефону».

Мы встречаемся не в библиотеке, а в столовой за углом, потому что в библиотеке слишком тихо для разговора о людях, которых Петербург перестаёт считать людьми. Лёша уже сидит у окна, перед ним гречка, котлета и салат из капусты. Он машет мне ложкой.

– Я взял тебе чай, – говорит он.

– Спасибо.