Маргарита Кирова – Одиннадцать вечера навсегда (страница 19)

Лёша чувствует себя почти дома. Он здоровается с женщиной за стойкой, называет её Ольгой Витальевной, улыбается правильно: не слишком широко, не заискивающе. Я стою рядом и пытаюсь выглядеть человеком, который не пришёл искать инженера, съеденного двором.

– Нам бы дело по дому на Восьмой линии, – говорит Лёша. – Семьдесят восьмой год, комиссия по пристройке, жалобы жильцов. Там должен быть технический акт.

Ольга Витальевна смотрит на него поверх очков.

– Опять ваши дворы?

– Опять.

– Вы их до пенсии будете изучать.

– Я надеюсь защититься раньше.

Она фыркает, но заявку берёт. Потом смотрит на меня.

– А вы?

– Я с ним.

– Это я вижу. Паспорт.

Я даю паспорт. Она долго сверяет лицо с фотографией. Дольше, чем нужно. Я уже знаю этот взгляд, и пальцы начинают холодеть. Потом она ставит штамп на листок допуска.

– Читальный зал второй. Карандаш свой?

– Есть, – говорю я.

Карандаш у меня правда есть. Три. Два простых и один механический, у которого заедает кнопка.

Ждать приходится почти час. За это время Лёша рассказывает мне, что в семидесятые многие дворы перестраивали странно: пристройки, технические помещения, проходы зашивали, чердаки дробили, подвалы отдавали под мастерские. Я слушаю вполуха. Часть слов липнет к голове, часть стекает. Мне интереснее люди вокруг. Мужчина в сером свитере фотографирует страницы на телефон, хотя на стене висит запрет. Девушка с короткими волосами переписывает что-то из метрической книги и двигает губами. У батареи стоит картонная коробка с надписью «ёлочные игрушки», хотя сейчас май.

Такие вещи не помогают расследованию. Просто они есть.

Наконец нам приносят папку. Тонкую, с потемневшими краями. На обложке: «Дом 14, В.О., 8-я линия. Перепланировка дворовой части. 1977–1979». Ни слова про Ермакова.

Лёша развязывает тесёмки так бережно, будто внутри не бумаги, а больной голубь.

Первые листы скучные. Акты осмотра, жалобы на сырость, схема подвального окна, письмо о нарушении санитарных норм. Я читаю медленно, цепляясь за фамилии.

Павел Сергеевич Ермаков появляется на двенадцатой странице.

«Инженер П. С. Ермаков указал на несоответствие фактической толщины дворовой стены сведениям технического паспорта».

Я перечитываю фразу. Фактическая толщина стены. Технический паспорт. Несоответствие.

– Смотри, – шепчу я.

Лёша наклоняется ближе. Его плечо касается моего рукава, и я на секунду теряю строку. Не потому что романтика. Просто я не привыкла, когда кто-то так близко читает то же самое.

– Он заметил расхождение, – говорит Лёша.

– Как я.

– Возможно.

– Не говори «возможно», когда оно вот.

– Варя.

– Что?

– В архиве нельзя рычать.

Я отворачиваюсь, чтобы не улыбнуться. Получается плохо.

Дальше Ермаков пишет жалобы. Сухие, точные, злые без лишних слов. Он требует остановить работы, потому что пристройка перекрывает аварийный выход и меняет нагрузку на старую стену. Он прикладывает измерения. Несколько раз повторяет, что эти планы не соответствуют реальности. Комиссия отвечает уклончиво. Домоуправление пишет, что инженер превышает полномочия. Кто-то карандашом на полях ставит крестики.

На одном листе появляется фамилия Бориса Кречетова.

«Сведения предоставлены техником Б. А. Кречетовым».

Буквы ровные, машинописные. С виду – ничего страшного. От этого они страшнее.

– Борис Александрович, – говорит Лёша. – Значит, Аркадий Борисович почти точно его сын.

– Почти?

– Я потом проверю.

– Проверяй быстрее.

Он листает дальше. В середине папки есть план двора. Я придвигаю его к себе. Старый чертёж, копия с копии, линии чуть расплылись. Двор прямоугольный, с узким проходом к соседнему корпусу. Но в углу, рядом с мусорным люком, нарисована маленькая ниша. Её не должно быть. По масштабу она выходит почти три метра, но стена там внешняя. За ней должен начинаться другой участок.

Я обвожу нишу карандашом на кальке. Рука идёт сама. От линии мутит, как от чтения в автобусе. Карандаш цепляется за бумагу.

– Тут складка, – говорю я.

Лёша не смеётся.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что глаз не держит угол. Смотри. Если идти от арки к люку, а потом к этой стене, ты должен выйти к окну. Но линия возвращает тебя к люку. Здесь маршрут замыкается.

– На плане?

– И в реальности.

Слово «петля» я не произношу. В читальном зале оно прозвучит слишком громко.

Мы ищем дальше. Последний документ – справка о том, что Ермаков с двадцать шестого июня 1978 года на работу не являлся. Жена подала заявление о пропаже. Через месяц заявление отозвала. Внизу приписка от руки: «со слов супруги, ушёл из семьи, место пребывания неизвестно». Подписи жены нет. Есть подпись участкового и ещё одна, неразборчивая.

– Почему она отозвала? – спрашиваю я.

– Могли надавить.

– Или она забыла.

Лёша молчит.

Я достаю тетрадь с Исаакием и записываю: Павел Сергеевич Ермаков. Инженер. 1978. Не подписал. Восьмая линия. Борис Кречетов. Расхождение стены. Жена отозвала заявление.

Когда пишу «жена», думаю о том, каково это: проснуться однажды и помнить, что кто-то был рядом, но все бумаги говорят, что он ушёл сам. Ушёл – удобное слово. В него можно спрятать трусость других людей, равнодушие, преступление, усталость, всё что угодно. Ушёл. Сам. Значит, нечего искать.

– Нам надо туда, – говорю я.

– Сейчас?

– Нет, через пять лет.

– Варя.

– Да, сейчас.

На выходе Ольга Витальевна возвращает мне паспорт и говорит:

– Берегите документы. Молодёжь сейчас всё теряет.

До Васильевского мы едем на трамвае. Лёша держит папку с копиями на коленях, двумя руками, как школьник букет на первое сентября.