Маргарита Кирова – Одиннадцать вечера навсегда (страница 20)
Дом Ермакова на Восьмой линии выглядит обычнее, чем должен. Пять этажей, облупленная лепнина, домофон с кнопками, на которых цифры стёрты чужими пальцами. В арке пахнет кошками и влажной побелкой. На стене кто-то написал маркером «Дима лох», потом кто-то другой исправил на «Дима норм». Петербургская справедливость.
– Ты уверена? – спрашивает Лёша.
– Нет.
– Отлично.
Мы входим.
Днём двор почти безобиден. Узкий, высокий, с квадратом неба наверху. На верёвке между окнами висит серое полотенце. У стены стоит детский велосипед без переднего колеса. Из открытой форточки пахнет жареным луком.
Я прохожу от арки до мусорного люка. Считаю шаги. Двадцать один. По плану должно быть семнадцать. Возвращаюсь. Снова двадцать один. Лёша смотрит на меня молча.
– Дай рулетку.
Он достаёт. Мы измеряем. Расстояние гуляет. Первый раз – пятнадцать метров восемьдесят. Второй – шестнадцать сорок. Третий – пятнадцать ровно, хотя точки те же.
– Это невозможно, – говорит Лёша.
– Добро пожаловать.
У люка я слышу стук.
Один удар. Пауза. Два коротких. Пауза. Снова один.
Металл по металлу. Как будто кто-то снизу бьёт ключом по трубе.
– Ты слышишь?
Лёша кивает. Лицо у него меняется. До этого он верил головой, теперь звук добирается куда-то ниже, в живот.
Стук повторяется.
Я приседаю у люка. Он старый, тяжёлый, с ржавым узором. Между краем и асфальтом забилась грязь. На грязи лежит окурок с помадой. Свежий. Я почему-то запоминаю его.
– Павел Сергеевич? – говорю я тихо.
Стук обрывается.
Во дворе открывается окно. Женщина в синем халате высовывается до плеч.
– Вы чего там делаете?
– Из университета, – быстро говорит Лёша. – Исследуем историческую застройку.
– Люк исследуете?
– В том числе.
– У нас уже исследовали. Потом вода три дня ржавая шла.
– Мы ничего не открываем.
– Вот и не открывайте.
Она захлопывает окно.
Я встаю. Колени затекли. На стене рядом с люком штукатурка отслаивается длинными серыми пластами. Под одним из них проступают буквы.
Сначала я думаю, что это старая реклама или детская царапина. Подхожу ближе. Провожу пальцем по краю. Штукатурка крошится.
П. ЕРМАКОВ НЕ ПОДПИСАЛ
Те же слова, что утром появились у меня в тетради.
Лёша фотографирует стену. Потом смотрит на экран.
– На фото нет.
– Что?
Он показывает. Стена есть. Пятна есть. Надписи нет.
Я достаю свой телефон. Фотографирую. На моём снимке надпись есть, но последняя буква смазана, будто её кто-то дописывает.
– Почему у тебя есть? – спрашивает он.
– Может, потому что меня уже записывает.
Я говорю это спокойно. Слишком спокойно. Лёша убирает телефон и берёт меня за локоть.
– Пойдём.
– Подожди.
– Варя, сейчас день. Мы не знаем, как это работает днём. И мне не нравится, что он отвечает через твою тетрадь.
– Мне тоже многое не нравится.
Но я иду. У арки оборачиваюсь. Двор вроде тот же. Велосипед. Полотенце. Люк. Форточка. Ничего не происходит.
Только стук повторяется уже за спиной, хотя люк остался в десяти метрах от нас.
На улице Лёша долго молчит. Мы идём до Среднего проспекта, потом ещё квартал. Он не выпускает папку, я не выпускаю тетрадь. У метро останавливаемся возле палатки с цветами. Розы стоят в пластиковых вёдрах, вода мутная, на одном стебле сидит зелёная мошка.
– Я думал, что это будет похоже на легенду, – говорит Лёша.
– Что?
– Ну. Дворы. Время. Пропавшие. Я думал, если оно правда, оно будет… не знаю. Больше.
– А оно какое?
– Грязь под ногтями. Люк. Женщина в халате.
– А ты хотел туман и хор?
Он качает головой.
– Нет. Так хуже.
Я понимаю. Когда страшное выглядит страшным, с ним проще. Можно отделить. Сказать: вот здесь обычный город, а вот здесь начинается ужас. Но наш ужас стоит у мусорного люка и получает замечание от женщины в синем халате.
Вечером мы заносим Ермакова в Индекс: я – от руки, Лёша – в электронную таблицу. Потом он уходит на кафедру, а я возвращаюсь в коммуналку.
На лестнице тётя Нина разговаривает с соседкой с третьего. Они обсуждают, что кто-то опять оставил дверь на чердак открытой. Когда я прохожу, тётя Нина смотрит на меня и говорит:
– Варя, тебе письмо.
– Какое письмо?
– В дверь сунули.
В комнате под ковриком лежит сложенный лист. Без конверта. Бумага толстая, желтоватая, как из старой папки.
На ней отпечатан фрагмент плана. Двор Рубинштейна. Красным карандашом обведена стена у мусорных баков.
И подпись: