Маргарита Кирова – Одиннадцать вечера навсегда (страница 22)

– Ладно, – сдаётся Лёша. – Да, похоже. Борис Кречетов в семидесятые был рядом с делом Ермакова. Аркадий в девяностые рядом с Сазоновой. В десятые рядом с архивными проектами. Сейчас рядом с Леной.

– И с тобой.

Он замирает.

– Что?

Я жалею, что сказала. Но уже поздно.

– Твоя карта дворов. Твоя тема. Кто тебе её дал?

– Никто не дал. Я сам выбрал.

– Кречетов помогал с доступом?

– Он прочитал мой доклад на конференции и сказал, что тема перспективная.

– И дал адреса?

– Несколько.

– Сколько несколько?

Лёша молчит.

В столовой звякают тарелки. Кто-то смеётся у раздачи. На стене телевизор без звука показывает рекламу матрасов. Я вдруг очень ясно вижу, как мы выглядим со стороны: два студента над остывающей едой, ссорятся про какого-то профессора. Обычный разговор. Почти.

– Я не знал, – говорит Лёша.

– Я не сказала, что знал.

– Но подумала.

– Подумала.

Он кивает. Не обижается сразу. Это хуже. Он как будто принимает удар и кладёт его рядом, чтобы рассмотреть позже.

– Он дал мне шесть адресов, – говорит Лёша. – Сказал, что там интересные расхождения между историческими планами и фактической застройкой. Я проверял, снимал, делал фотографии. Рубинштейна там был. Моховая тоже.

– Ты передавал ему материалы?

– Да.

Запеканка во рту становится ватой.

– Какие?

– Обмеры. Фото. Мои схемы. Ничего про людей.

– Ему люди не нужны от тебя. Ему нужны дворы.

Лёша сжимает стакан с чаем. Стекло тихо щёлкает в подстаканнике.

– Я правда не знал.

– Знаю.

– Не похоже.

– А как должно быть похоже? Я должна сказать, что всё нормально? Ничего не нормально. Лену стирает, Ермаков стучит из-под люка, какой-то уважаемый человек шлёт мне планы домой, а ты, возможно, помог ему обновить карту мест, куда можно прятать людей.

Слово «возможно» я произношу специально. Низко.

Он смотрит на меня долго, потом встаёт.

– Я пойду распечатаю список адресов, которые ему передавал.

– Лёша.

– Что?

– Я не…

Фраза не находится. Извиняться рано. Не извиняться – подло. Я смотрю на его рюкзак, на торчащие планы, на мокрые волосы у виска.

– Не ходи к нему один, – говорю я.

Он усмехается, почти без злости.

– Вот это уже похоже на заботу.

– Это логистика.

– Конечно.

Он уходит.

Я остаюсь сидеть. Допиваю холодный чай. Записываю в тетрадь: Лёша передавал Кречетову обмеры. Не обвинение. Факт. Потом добавляю: Лёша остался, когда мог уйти.

Это тоже факт.

До лекции несколько часов. Я еду на Рубинштейна одна, хотя обещала себе не делать глупостей до вечера. Днём двор выглядит чужим после ночного. Мусорные баки стоят на месте, стена молчит, арка выводит обратно на улицу. Женщина в зелёной куртке тащит пакеты, ругается с кем-то по телефону. Курьер на велосипеде задевает педалью бордюр и матерится.

Я подхожу к стене, где была царапина Лены. Надпись всё ещё там, но стала тоньше.

ЛЕНА К. 23:11 НЕ ВЕРЬ АРКАДИЮ

Я достаю мел и ниже пишу: Я ВЕРЮ ТЕБЕ.

Мел ломается на букве «Ю». Белая пыль остаётся на пальцах.

– Зря ты с ним разговариваешь при свете, – говорит голос за спиной.

Семён Абрамович стоит у арки. В старой кепке, с авоськой. В авоське батон, молоко и маленький пакет кошачьего корма.

– Вы следите за мной?

– Я за двором смотрю. Ты просто всё время рядом с неприятностями.

– Удобное совпадение.

Он подходит к стене, смотрит на мою надпись.

– Мел плохо держится.

– Зато видно.

– Пока видно.

Мы стоим рядом. Я жду, что он скажет что-то загадочное и полезное. Он не говорит.

– Кофе будете? – спрашиваю я зачем-то.

– Мне нельзя.

– Чай?

– Чай можно.