Маргарита Кирова – Одиннадцать вечера навсегда (страница 24)

Игорь Матвеевич смотрит в окно. Там двор, бельевые верёвки, спутниковая тарелка, голуби на карнизе.

– Не было у нас такой.

Я уже знаю, как это происходит, но каждый раз внутри что-то падает.

– Вы уверены? – спрашивает Лёша.

– Молодой человек, у меня память плохая на то, зачем я в комнату пошёл. А людей своих я помню.

– Посмотрите, пожалуйста.

Лёша достаёт копии газетных полос. Мы нашли их утром в газетном архиве. Несколько статей про выселения, странные сделки с комнатами, пропавшие доверенности. Под одной стоит «Ю. С.», под другой авторская строка расплылась при сканировании, на третьей фамилия как будто была, но её затёрли типографской серостью.

Игорь Матвеевич берёт листы. Сначала смотрит недовольно. Потом медленнее. Пальцы у него начинают дрожать. Он садится, хотя до этого стоял у плиты.

– Это не её заголовок, – говорит он.

– Чей?

– Юлькин. Она бы так не поставила. «Квадратные метры забвения» – это я придумал. Дурацкий заголовок. Она ругалась. Говорила: Игорь Матвеевич, вы опять из людей сделали мебель.

Он замолкает.

Чайник щёлкает. Никто его не снимает.

– Значит, вы её помните? – тихо спрашиваю я.

Старик моргает, как человек, вышедший на свет.

– Нет, – говорит он. – Да. Подождите.

Он встаёт и уходит в комнату. Мы слышим, как там открываются ящики, падает что-то тяжёлое, он ругается. Лёша делает движение, будто хочет помочь, но я качаю головой. Пусть ищет сам. Иногда память надо достать собственными руками, иначе она снова уйдёт.

Игорь Матвеевич возвращается с картонной коробкой из-под обуви. Ставит на стол. Внутри кассеты, фотографии, старые редакционные пропуска, пожелтевшие вырезки.

– Я это собирался выбросить, – говорит он. – Каждый год собираюсь.

Он перебирает кассеты. На наклейках: «Мэрия», «Подвал Лиговка», «Суд», «Кр. дворы?». Потом находит одну, серую, с треснувшим корпусом.

На ней написано: «Кречетов. Дворы. Не выпускать в печать».

Я чувствую, как Лёша рядом перестаёт дышать.

– Можно? – спрашиваю я.

Игорь Матвеевич держит кассету, не отдаёт.

– Она пришла тогда вечером, – говорит он. – Мокрая вся. Хотя дождя не было, кажется. Или был. Девяностые все мокрые в памяти, там всё течёт: крыши, трубы, люди. Она сказала, что нашла способ, как убирают несговорчивых жильцов. Я сказал: Юля, если нет тела, нет дела. Она сказала: вот именно.

Он смеётся один раз. Сухо.

– Потом?

– Потом я отправил её домой. Сказал, что утром поговорим. У меня давление было, я устал, дома жена ждала. Она оставила кассету. Сказала, если не придёт, слушать.

– Вы послушали?

Он смотрит на меня с такой злостью, будто я ударила его по лицу.

– Нет.

Я не отвожу глаз.

– Почему?

– Потому что она пришла утром.

– Юлия?

– Нет.

Он закрывает коробку ладонью.

– Женщина из администрации. Сказала, что Сазонова уволилась. Я сказал, какая Сазонова? Она сказала: вот и хорошо. Я тогда не понял. Или понял, но поздно. Через неделю в подшивке её фамилия исчезла. Секретарша сказала, что статьи были мои. Я начал спорить. Потом перестал.

– Почему?

– Потому что у меня сын был маленький. Жена болела. Газету и так хотели закрыть. Потому что я трус, если вам надо коротко.

Он отдаёт кассету мне. Пластик тёплый от его руки.

– У вас есть на чём прослушать? – спрашивает Лёша.

– Был магнитофон. Сдох. Всё сдыхает, если долго стоит.

– Мы найдём.

Игорь Матвеевич кивает. Потом вдруг встаёт и идёт к книжному шкафу. Достаёт папку с газетными вырезками.

– Она писала и про квартиры. Её интересовали люди, которые исчезали из очередей. Из прописки. Из комнат. Была одна старуха на Моховой, говорила: «У нас двор людей жуёт». Я тогда это выкинул из текста. Смешно показалось.

Он кладёт перед нами вырезку. На полях рукой Юлии написано: «Моховая. 23:00–23:30. А.К. обещал документы».

А.К.

Мне не надо спрашивать.

– Она встречалась с Кречетовым? – говорит Лёша.

– Не знаю. Наверное. Он тогда молодой был, но уже везде ходил с папкой. Знаете таких? Ещё должности толком нет, а папка уже есть. Все думают: раз с папкой, значит, человек при деле.

Я знаю.

Игорь Матвеевич достаёт фотографию. На ней редакция: люди за длинным столом, чашки, пепельница, на стене плакат с кривым шрифтом. В углу пустой стул. Рядом с пустым стулом на столе лежит шарф. Женский, тёмный, с бахромой.

– Она сидела тут? – спрашиваю я.

Он долго смотрит.

– Да. Нет. Господи.

Руки у него трясутся сильнее. Я убираю фотографию, потому что боюсь, что он её порвёт.

– Простите, – говорит он.

– За что?

– Не знаю.

Это самый честный ответ за день.

Мы пьём чай. Он остыл, но Игорь Матвеевич всё равно наливает. Сахарница пустая. Лёша спрашивает про архив редакции, про бывших сотрудников, про адреса. Старик отвечает кусками. Воспоминания идут не ровно, а пятнами. Юлия курила «Яву», хотя обещала бросить. Писала заголовки на полях чужих текстов. Однажды принесла в редакцию котёнка, потому что его выкинули в коробке из-под обуви. Котёнка забрала корректорша. Как звали корректоршу, он не помнит.

Потом вдруг говорит:

– Она боялась не смерти.

– А чего? – спрашиваю я.