Маргарита Кирова – Одиннадцать вечера навсегда (страница 12)

Я поставила стакан.

– Рассказывайте.

Семён вздохнул. Не театрально, не тяжело. Просто воздух вышел из человека, который долго держал рот закрытым.

– Дворы не порталы. Не сказка. Не «там мир иной». Это первое, что тебе надо понять. Двор – не дверь, а засор. Место, где Петербург не переварил случившееся. Вода должна идти дальше, а стоит. Гниёт, давит, поднимается обратно. Люди думают, что время течёт везде одинаково. Это потому, что им удобно так думать.

Он говорил не как пророк, а как человек, который объясняет, почему в подвале опять пахнет канализацией.

– Есть дворы, где застрял один час, – продолжил Семён. – Не весь год, не эпоха, не «прошлое». Час. Иногда двадцать минут. Иногда вечер. То, что место не смогло отпустить. Но это я говорю тебе сейчас только потому, что ты уже услышала Лену. До этого хватило бы одного правила: не входить после одиннадцати.

– И некоторые дворы застревают.

– Некоторые моменты застревают. Двор только стенки.

Он говорил спокойно, почти скучно. Как объяснял бы, где перекрыть воду в подвале.

– Почему Лена?

– Потому что вошла не вовремя. Или её ввели.

– Можно намеренно?

Семён посмотрел на чайник. Тот щёлкнул, хотя уже вскипел.

– Можно многое, если не жалко других.

Я вытащила из рюкзака распечатку фотографии Кречетова и положила на стол.

Семён не притронулся к ней.

– Знаете его?

– Знаю.

– Кто он?

– Человек, который думает, что город ему должен.

– А точнее?

– Аркадий Борисович Кречетов. Сын Бориса Львовича Кречетова. Борис работал по домам, когда я ещё бегал с метлой и думал, что дворник – это временно. Аркадий тогда был мальчишкой. Тихий был. Всё записывал.

– Что записывал?

– Кто где живёт. Кто с кем ругается. Кто болеет. У кого сын в армии. У кого комната спорная. Детям такое неинтересно, а ему было.

Я вспомнила слова из сообщения: «23:11 – не время. Это замок».

– Как открыть двор? – спросила я.

– Никак.

– Вы врёте.

– Вру. Но не тебе.

– Что это значит?

Семён протёр ладонью стол, хотя на нём не было крошек.

– Есть правила. Плохие, кривые, но правила. Двор открывается, когда время мягкое. Белые ночи, туман, иногда сильный снег. Когда небо не решило, день оно или ночь. Человек должен войти с чем-то незакрытым внутри. Вина, долг, страх, обещание. Двор цепляется за это, как репей.

– А если человека заталкивают?

– Тогда ему подбирают счёт. Чужой, свой, неважно. Главное, чтобы совпало.

– С чем?

– С тем, что двор держит.

Я потёрла переносицу. От чая и тесной комнаты хотелось спать.

– Говорите проще.

– Проще не будет. Вот двор на Рубинштейна. Ты видела там женщину с авоськой?

У меня похолодели пальцы.

– Да.

– Мальчика на велосипеде?

– Да.

Семён закрыл глаза. На секунду. Потом открыл.

– Значит, он всё ещё там.

– Кто?

– Мальчик.

Я ждала, что он продолжит. Он не продолжил.

В углу стояла палка для мытья окон, рядом связка старых ключей на гвозде. Один ключ был обмотан синей изолентой. На шкафу лежала шапка, детская, с полосками. Я заметила её и сразу пожалела, что заметила.

– Это ваш? – спросила я.

Семён повернулся к шкафу. Лицо у него стало пустым.

– Не трогай.

– Я не трогаю.

– И не спрашивай.

– Если это связано с Леной, буду.

Он резко встал. Табуретка заскребла по полу.

– Ты думаешь, раз у тебя подружка пропала, весь город обязан открыться? Девочка, он людей ел до твоего рождения. И после тебя будет. Ты пришла с бумажками, с ручкой на руке и глазами, будто первая увидела дырку. Не первая.

Я тоже встала.

– Тогда почему вы живёте рядом с дыркой и молчите?

Он ударил ладонью по столу. Стаканы подпрыгнули. Чай плеснул на календарь.

– Потому что я знаю, что бывает, когда не молчат.

За дверью кто-то прошёл. Шаги замедлились, потом ушли дальше. Мы стояли друг напротив друга в маленькой комнате, и я вдруг поняла, что он старый. Не как функция в истории, не как «бывший дворник, знающий тайну». Просто старый человек в свитере, у которого руки дрожат после вспышки злости.

Он сел первым.

– Сядь, – сказал он.

Я села.