Маргарита Кирова – Одиннадцать вечера навсегда (страница 8)

Она хмыкнула и вернулась к картошке.

В комнате я разложила лист на полу, придавила углы учебниками и банкой с монетами. Пол был неровный. Если приложить щёку почти к доскам, видно, как один край поднимается волной, будто квартира устала держать прямую линию. Между досками застряла старая бусина, зелёная, матовая. Не моя. Я пыталась выковырять её ещё в октябре, потом забыла.

Я открыла публичную кадастровую карту, старый план дома, панорамы улицы, свои записи с шагами и фото двора. Сначала всё выглядело как нормальная учебная работа, только слишком поздно и на полу. Я провела контур участка. Потом контур дома. Арку. Первый двор. Второй. Проход к мусорным бакам. Стену, где была царапина.

По документам от арки до стены выходило двадцать семь метров и шестьдесят сантиметров.

По моим шагам ночью – тридцать четыре с половиной.

Я пересчитала. Сначала с поправкой на шаг. Потом по плитам. Потом по кирпичной кладке на фото, где можно было грубо взять размер по высоте мусорного контейнера. Разница не исчезла. Она менялась, будто я пыталась поймать мокрую рыбу голыми руками. Двадцать девять. Тридцать один. Тридцать четыре. Сорок, если брать старый план 1968 года, где между дворами был внутренний проход, сейчас заложенный стеной.

Я сидела на полу и жевала сухую гречку из пластикового контейнера. Разогревать не стала. На кухне тётя Нина по телефону рассказывала кому-то, что у нас в доме опять молодёжь с ума сходит от учёбы. Я слушала её голос и думала, что она, может быть, права.

Я открыла поисковик и набрала: «ощущение несоответствия пространства психоз». Потом стёрла. Набрала: «если кажется что комнаты меняют размер». Стёрла. Набрала: «исчезла переписка человек никто не помнит». Результаты были такими идиотскими, что я закрыла ноутбук.

Экран погас. В чёрном прямоугольнике отразилась я, сидящая среди планов. За спиной висела занавеска. За занавеской чужой шкаф. На шкафу пакет с зимними ботинками, которые я всё никак не убирала. Очень страшная картина, если честно. Девушка, миллиметровка, гречка, дешёвый карандаш, который уже начал царапать бумагу.

Я снова открыла ноутбук.

Лена Кузнецова.

Я написала имя на верхнем поле листа. Потом ещё раз в тетради. Потом на стикере, который приклеила к батарее. Потом на запястье, мелкими буквами, потому что ручка мазала по коже.

ЛЕНА КУЗНЕЦОВА.

Чернила расползлись в трещинках.

Наутро первая пара была в аудитории, где всегда пахло мелом, старым деревом и чьим-то дезодорантом с яблоком. Преподаватель по исторической картографии, сухой мужчина с седой бородкой и вечной папкой под мышкой, раздал нам копии планов доходных домов. Задание было простое: сверить дореволюционный план с позднесоветской перепланировкой, отметить изменения, подготовить короткий разбор.

Я почти не слушала. Перед глазами стоял мой лист с Рубинштейна. Чужие дома сливались в сетку линий. Я хотела спать так сильно, что у меня начинали болеть зубы.

– Озёрная, вы с нами?

Я подняла голову.

– Да.

– Тогда назовите, что здесь не совпадает.

Он положил передо мной план. Я посмотрела. На секунду линии поплыли, потом встали на место. Дом на Петроградской стороне, внутренний двор, служебные лестницы, флигель. Обычная старая коробка, если не считать одного прохода.

– Здесь лишняя перемычка, – сказала я. – Вот. По более позднему плану её нет, но если её просто заложили, площадь двора должна уменьшиться. А она по экспликации не меняется.

– Ошибка переписчика.

– Возможно.

Я сказала это слишком быстро.

Преподаватель посмотрел на меня поверх очков.

– Вы не согласны?

– Если переписчик ошибся, он ошибся одинаково в трёх местах. В площади, в длине внутренней стены и в номере помещения. Так бывает, но редко.

В аудитории кто-то зевнул. Кто-то листал телефон под партой. Ничего особенного не происходило. Просто студентка спорила с преподавателем о старом плане. На подоконнике стоял засохший фикус в пластиковом горшке. На доске осталась с прошлого занятия половина формулы, которую никто не стёр. Мел осыпался крошкой на нижнюю рамку.

Преподаватель забрал лист.

– После пары подойдёте.

У меня внутри неприятно сжалось. Я подумала, что сейчас начнётся разговор про посещаемость, недосып, внешний вид и то, что наука требует дисциплины, а не ночных фантазий. Но после пары к кафедре подошёл не преподаватель.

Парень лет двадцати пяти, может, двадцати шести, стоял у окна и держал мой лист с планом. Свет падал сбоку, и я видела у него на щеке след от маски или от подушки, тонкую красную линию. Волосы тёмные, стрижка слишком аккуратная для аспиранта, рюкзак потертый, но дорогой когда-то. Такие вещи в Петербурге часто выглядят как люди: пережили несколько хозяев и всё равно держатся.

– Ты Озёрная? – спросил он.

– Допустим.

– Я Лёша Громов. Аспирантура, история архитектуры. Сергей Петрович сказал, что у тебя глаз хороший.

– У меня глаз обычный.

– Обычные глаза не цепляют такие ошибки.

Я протянула руку за листом.

– Это учебное задание.

Он не отдал сразу.

– Ты дворы смотришь?

– Какие дворы?

– Петербургские. Колодцы, проходные, служебные. У меня по ним материал. Не совсем по учебной части.

Я всё-таки выдернула лист. Бумага тихо хрустнула.

– Поздравляю.

Он улыбнулся, но не как человек, которому весело. Скорее как тот, кто привык, что его посылают не сразу, а после второго предложения.

– У меня есть карта мест, где планы расходятся с реальностью. Не на метр. Сильнее. Иногда без причин. Я собирал это для главы про ошибки обмеров, но… – Он замолчал и посмотрел на мой рукав.

Я опустила глаза. Манжета задралась, и на запястье были видны буквы: ЛЕНА КУЗНЕЦОВА. Ночью чернила стали синевато-серыми.

– Это кто? – спросил он.

– Никто.

– Понятно.

– Тебе не должно быть понятно.

– Согласен. Но звучало так, будто ты не хочешь говорить.

Я хотела уйти. Уже сделала шаг, но он сказал:

– Рубинштейна, девятнадцать. Третий двор. У меня там тоже разница.

Я остановилась.

Он заметил. Конечно, заметил.

– В читальный зал сегодня пойдёшь? – спросил Лёша. – Я могу показать.

Я не любила, когда люди предлагали помощь так, будто уже знают, что её примут. Но ещё меньше я любила, когда план местности врал мне в лицо.

– Через час, – сказала я. – И ничего не трогай в моих листах.

– Договорились.

Он всё-таки улыбнулся. Я решила, что он слишком легко улыбается для человека, который хранит карту невозможных дворов. Самая глупая мысль за день. У меня их было много.

В коридоре я достала телефон. На экране висело уведомление от неизвестного номера. Без текста. Только вложение.

Фотография стены у мусорных баков.