Маргарита Кирова – Одиннадцать вечера навсегда (страница 7)

Семён Абрамович стоит рядом и смотрит не на меня, а в сторону арки. Его лицо делается таким, будто он увидел человека, которого хоронил, но не до конца.

– Уходи, – говорит он.

– Что?

– Сейчас же.

– А вы?

– Я был уже.

Он толкает меня к арке. Я почти бегу. Десять шагов, пятнадцать, двадцать. Арка не приближается. Наоборот, уходит. В груди поднимается паника, тупая и детская: я не могу выйти наружу, значит, я останусь, значит, завтра тётя Нина спросит, кто забыл в коридоре мои кроссовки, а потом и кроссовок не будет.

Семён Абрамович что-то кричит за спиной. Не мне. Двору.

Я закрываю глаза и иду на звук улицы. На машины, голоса, скрип тормозов, чью-то ругань. На обычное. На живое.

Плечом ударяюсь о прохожего.

– Смотреть надо! – говорит он.

Я стою на тротуаре. Рубинштейна шумит вокруг. Арка за спиной тёмная, узкая. Из неё выходит Семён Абрамович. Медленно. Лицо серое.

– Что это было?

Он не отвечает. Только садится на низкий подоконник у арки и достаёт сигареты. Руки у него дрожат.

– Вы же не курите.

– Сегодня, может, начну.

Он не прикуривает. Просто держит сигарету между пальцами.

Я смотрю на свою ладонь. На коже, там, где я коснулась стены, серой пылью написано моё имя. Не полностью. Первые три буквы.

«ВАР»

Я тру их пальцами. Пыль размазывается, но буквы остаются светлым следом.

Семён Абрамович говорит:

– Если хочешь вернуть девчонку, приходи ко мне. Фонтанка, восемьдесят два. Дворницкая. Завтра утром, не раньше десяти. Ночью никуда не ходи.

– Почему не сейчас?

– Потому что сейчас ты сделаешь глупость.

– Я уже.

– Значит, вторую.

Он поднимается. Вдруг кажется очень старым.

– И, Варвара, – говорит он.

Я смотрю на него.

– Записывай её имя на бумаге. Много раз. Бумага тупая, но верная. Иногда держит лучше людей.

– Лена Кузнецова, – говорю я.

Произношу вслух, чтобы проверить, не исчезло ли.

Семён Абрамович кивает.

– Пока да.

Он уходит вдоль улицы, не оборачиваясь. Я остаюсь у арки. Люди проходят мимо, кто-то смеётся, кто-то несёт цветы, курьер на велосипеде ругается с таксистом. Обычная пятница. Обычный центр. Обычный двор, в котором только что проступило моё имя.

Я достаю блокнот.

Пишу: «Лена Кузнецова».

Ещё раз.

Ещё.

На пятой строке рука перестаёт дрожать.

На седьмой из арки тянет холодом и табаком.

На девятой мне кажется, что наружу кто-то тихо зовёт меня по имени.

Я не отвечаю.

Пока не отвечаю.

Глава 4. Миллиметровка

Я купила миллиметровку в магазине у метро «Чкаловская», где продавщица смотрела на меня так, будто я пришла за чем-то запрещённым. Может, дело было в том, что я попросила сразу пять листов формата А1 и самый дешёвый механический карандаш. Может, в моём лице. Я видела своё отражение в стекле витрины с циркулями: волосы собраны криво, под левым глазом тень, губа треснула после ночного холода во дворе на Рубинштейна.

Продавщица дала мне сдачу мелочью. Монеты липли к ладони.

– Вам тубус? – спросила она.

– Пакет.

– Помнётся.

– Ничего.

Она вздохнула, как человек, который видел много чужих неправильных решений, и достала тонкий прозрачный пакет. Миллиметровка не влезла. Пришлось согнуть край. Мне стало почему-то обидно, хотя листы были всего лишь бумагой. Наверное, я уже слишком много ждала от бумаги.

До общаги я не доехала. У меня не было общаги, конечно. Была коммуналка на Петроградке, угол комнаты с чужим шкафом, занавеска на провисшей леске и соседская привычка сушить носки на батарее прямо над моими конспектами. Я всё равно мысленно называла это общагой, потому что слово «коммуналка» звучало как приговор на несколько поколений назад, а я приехала в Петербург не для того, чтобы жить в чужом прошлом. Так я думала первые два месяца.

Потом привыкла.

На кухне тётя Нина чистила картошку в раковину. Кожура падала длинными мокрыми лентами, застревала в сетке, и я заранее знала, что вечером слив снова забьётся. На плите кипела кастрюля с чем-то бледным. Пахло лавровым листом и газом.

– Опять чертежи? – спросила она, даже не повернувшись.

– Угу.

– На столе только не режь. У нас стол один.

– Не буду.

– И чашку твою кто-то взял.

– У меня нет своей чашки.

Тётя Нина посмотрела на меня уже внимательно. В её руке нож блеснул, тупой, с чёрной ручкой.

– Была синяя.

Я хотела сказать, что синяя чашка Ленкина. С выцветшей надписью «Судак 2018», с трещиной у донышка, из-за которой она ставила её только на блюдце. Но язык упёрся в зубы и не двинулся. Если я произнесу это вслух, тётя Нина спросит, кто такая Лена. А я не была уверена, что выдержу ещё один такой вопрос.

– Значит, кто-то взял, – сказала я.