Маргарита Кирова – Одиннадцать вечера навсегда (страница 5)

– Руку убери, говорю. Пока он тебя не записал.

– Кто?

Старик подходит ближе. Шагает осторожно, но не слабо. Так ходят люди, которые знают каждую выбоину и всё равно не доверяют земле.

– Двор.

Я смотрю на него. Потом на стену. Потом опять на него.

– Вы местный?

– Был.

– А сейчас?

– Сейчас умный.

– Не похоже.

Он фыркает. Не обижается. Это даже обидно.

– Варвара Озёрная, второй курс, карты рисуешь. Из Пскова. Снимаешь угол у Нины Павловны, которая вечно жалуется на трубы, но сама льёт жир в раковину.

Я встаю.

– Вы кто такой?

– Семён Абрамович Лебедев.

– Полностью.

– Тебе паспорт показать?

– Желательно.

– Не заслужила.

– Откуда вы меня знаете?

Он смотрит на мою руку. Я тоже смотрю. Имя Лены расплылось от пота, но читается.

– Дворы любят тех, кто помнит лишнее, – говорит Семён Абрамович. – Они за такими тянутся.

– Вы сейчас очень плохо помогаете выглядеть себе нормальным.

– А я и не устраиваюсь к тебе нормальным.

Из окна первого этажа женщина с фикусом спрашивает:

– Семён Абрамыч, опять вы тут?

– Идите чай пейте, Раиса.

– Я всё участковому скажу.

– Скажите. Он с детства дурак, ему полезно.

Занавеска дёргается и закрывается.

Я достаю телефон и фотографирую надпись. На экране буквы на секунду выглядят ясными, потом изображение мажется. Камера пытается сфокусироваться на стене, но вместо этого цепляет бак, трубу, мой ботинок, всё, кроме царапины.

– Не любит, когда его снимают, – говорит Семён Абрамович.

– Кто, двор?

– Он самый.

– Это штукатурка.

– Конечно.

– Царапина свежая.

– Конечно.

– Но дата девяносто первый год.

– Умная девочка.

– Не говорите со мной как с больной.

Он смотрит на меня долго. У него ресницы совсем белые на концах. На щеке маленький порез, уже подсохший. В руке ключи тихо звякают, хотя он не двигается.

– Больные часто как раз всё правильно видят, – говорит он. – Просто им никто не верит.

Не знаю, что на это ответить. Слишком похоже на утро.

Семён Абрамович достаёт из кармана пачку дешёвых сигарет, смотрит на неё, убирает обратно.

– Не курю двенадцать лет, – говорит он. – Всё равно ношу. Глупость.

– Что происходит с Леной?

– Застряла.

– Где?

Он кивает на стену.

– Там.

Я смотрю на серую штукатурку. На окурки под ногами. На трубу, к которой привязан обрывок синей верёвки.

– В стене?

– Не в стене. За тем, что двор помнит.

– Я сейчас уйду.

– Уйди.

– И вызову полицию.

– Вызови.

– И скорую вам.

– Себе тоже не забудь.

Я делаю шаг к арке, но останавливаюсь. Потому что уйти – значит оставить надпись. Оставить Лену. Оставить единственного человека, который не удивился её исчезновению, а только велел мне не трогать стену.

– Объясните нормально.

– Нормально не получится. Получится как есть.

Он подходит к стене, но ближе метра не становится. Будто между ним и царапиной есть невидимая линия.

– Некоторые дворы лучше не трогать, – говорит он. – Особенно когда на стене свежее имя.