Маргарита Кирова – Одиннадцать вечера навсегда (страница 4)

Почти.

– Именно.

Когда я наклоняюсь к монитору, она закрывает окно. Быстро, но недостаточно быстро. Я успеваю увидеть строку доступа: M.VIKTOROVA. Ниже – серую пометку: «статус приостановлен».

– Что это было?

– Служебное окно.

– Там было имя Лены.

– Там не было студентки с таким именем, – говорит она и впервые смотрит на меня не устало, а настороженно.

Я достаю телефон.

– Вот фото.

Открываю галерею. Показываю вечеринку у Насти.

Пустое место.

Марина Викторовна смотрит на экран слишком долго для человека, которому всё ясно. Потом возвращает телефон.

– Вам лучше обратиться к куратору.

– Куратор тоже её не помнит.

– Тогда к врачу.

Она говорит тихо. Почти вежливо.

И поэтому особенно мерзко.

На выходе я сталкиваюсь с Лёшей с кафедры истории архитектуры. Он держит тубус с чертежами и пакет с булочкой. Булочка падает. Он ловит её коленом, локтем и каким-то чудом не роняет тубус.

– Озёрная?

– Нет времени.

– Ты вчера спрашивала про дворы на Рубинштейна?

Я останавливаюсь.

– Кто тебе сказал?

– Никто. Ты в чате писала. Потом сообщение исчезло.

– Но ты помнишь?

Он смотрит на меня уже без обычной кафедральной рассеянности.

– Помню, что исчезло. Не помню, что именно.

Это почти ничего.

Но почти ничего сегодня значит больше, чем всё остальное.

Я показываю ему чашку.

– Это Ленкина.

– Чья?

У меня внутри что-то неприятно съезжает вниз.

– Не делай так.

– Как?

– Не забывай прямо при мне.

Лёша молчит. Потом достаёт из тубуса один лист. План двора-колодца. На углу карандашом: Рубинштейна, 19. Двор 3. Время – 23:11.

– Я не знаю, кто такая Лена, – говорит он. – Но этот адрес у меня тоже есть.

К вечеру я снова открываю переписку.

Номер Лены исчез из контактов.

Осталась только синяя чашка на столе.

И на дне чашки, под высохшим чайным следом, проступили две царапины.

А. К.

Глава 3. Свежая царапина в старой стене

Днём двор на Рубинштейна почти не врёт.

Это хуже.

Ночью всё простительно: свет странный, стены давят, город устал, люди в арках становятся похожи на тех, кого лучше не спрашивать о дороге. Днём положено быть ясности. Днём мусорные баки должны быть мусорными баками, трубы – трубами, двери – дверями, а расстояние от арки до стены не должно вести себя как человек на допросе.

Я вхожу медленно. Не потому что боюсь. Хотя боюсь. Просто если идти медленно, легче считать.

Семь шагов до первой трещины в асфальте. Четырнадцать до окна с фикусом. Двадцать один до ржавой трубы. Тридцать шесть до мусорных баков.

Вчера было иначе.

У баков пахнет прокисшим молоком, мокрым картоном и железом. Кто-то выбросил кресло без одной ножки. Оно стоит боком к стене, обивка разодрана, изнутри торчит жёлтый поролон. На спинке сидит голубь и смотрит на меня круглым ненавидящим глазом.

– Слезь, – говорю я.

Голубь не слезает. В этом городе даже птицы уверены, что жильё принадлежит им по праву давности.

Стена за баками старая, с несколькими слоями краски и штукатурки. Внизу серые пятна, выше облупившаяся охра, ещё выше белёсые потёки. Я отодвигаю бак. Он скребёт по асфальту так громко, что в окне первого этажа шевелится занавеска.

Царапину я нахожу не сразу.

Сначала вижу обычное: матерное слово, телефон сантехника, кривое сердце с инициалами, следы от объявлений. Потом под трубой, почти у самого угла, замечаю свежую светлую пыль.

Надпись тонкая. Будто кто-то писал гвоздём или ключом, торопился и всё равно нажимал так, что рука должна была болеть.

«ЛЕНА К. 23:11 1991 НЕ ВЕРЬ А.К.»

Я приседаю.

В груди становится пусто и шумно. Надпись есть. Имя есть. Я не придумала. Я не сломалась тихо в своей комнате между тётей Ниной, котом и чековыми бумажками.

Я тянусь к стене.

– Руку убери, – говорят за спиной.

Я вздрагиваю так, что ударяюсь локтем о бак. Голубь наконец взлетает, хлопая крыльями мне почти в лицо.

У арки стоит старик. Высокий, сухой, в старой тёмной куртке, которая видела столько зим, что могла бы сама получать пенсию. На голове кепка. В руке связка ключей. Лицо узкое, с глубокими складками у рта, глаза серые и злые.

– Что?