Маргарита Кирова – Не произноси моё имя (страница 16)

– Каталог ест только тех, кто врёт в запросах.

– Откуда ты знаешь?

– Уверенно придумываю.

Она ушла вниз, легко перескакивая через две ступени. В её движениях было что-то от человека, выросшего рядом с водой: равновесие без усилия. Я посмотрела ей вслед и поймала себя на зависти. Не к походке. К тому, как просто она занимала место в мире.

Секция пороговой практики пахла сухой кожей переплётов, пылью и едва заметной полынью. Полки были подписаны аккуратными латунными пластинами: «Порог смерти», «Стабилизация личности», «Энергетический обмен», «Ошибки восстановления». Последняя полка показалась мне честнее остальных.

Работы Блэка занимали почти целую стойку.

Не один том. Не пять. Десятки статей, монографии, лекционные записи, комментарии к чужим трактатам, протоколы исследований. Я провела пальцем по корешкам. Даты заставляли кожу между лопатками сжиматься.

«О голосовой целостности после порогового восстановления». Восемьдесят два года назад.

«Мнемоническая фиксация и пределы личностного следа». Семьдесят девять.

«Порог как нарративная граница». Шестьдесят один.

«К вопросу о добровольности ритуального обмена». Двенадцать.

«Ошибки милосердия в поздней некромантической практике». Три года назад.

Я сняла последнюю с полки. Бумага была плотная, академическое издание с комментариями. На первой странице – портрет автора. Гравюра, старая по стилю, но лицо на ней выглядело не старше тридцати восьми. Высокий лоб, тёмные волосы, прямой рот. Красивое лицо, если не ждать от него тепла. Подпись: «Профессор Квентин Блэк, кафедра высшей некромантии».

Даты под портретом не было.

Я открыла статью на первой странице.

«Некромант, называющий своё вмешательство спасением, должен первым делом спросить, кого именно он спасает: мёртвого от смерти или себя от утраты».

Я перечитала фразу дважды. Потом закрыла книгу.

В таких текстах всегда есть опасность: они заставляют умного человека звучать честным.

Я набрала целую стопку и устроилась за дальним столом у окна. Окно выходило не наружу, а в вертикальную шахту библиотеки. Внизу виднелся следующий уровень: ещё полки, ещё свет, ещё люди, уменьшенные расстоянием. Где-то скрипела тележка. Где-то шептались. Перо царапало бумагу. Нормальные библиотечные звуки, если забыть, что половина тех, кто здесь работал, давно не должна была работать.

Я читала медленно.

У Блэка был неприятный стиль. Чистый, точный, без снисхождения к читателю. Он не украшал там, где можно было резать. Каждая мысль вставала на место с холодным щелчком. Я ловила себя на том, что спорю с ним на полях в собственной тетради, потом через страницу нахожу ответ на своё возражение и злюсь.

Он не был тем учёным, который давит авторитетом. Он был хуже. Он оставлял тебе пространство дойти до вывода самой, а потом выяснялось, что он уже стоит там и смотрит, сколько времени тебе понадобилось.

Через полчаса у меня заболела шея. Я поднялась, чтобы найти упомянутый в статье ранний протокол Кейна. Каталог указал: «История некромантических семей. Нижний сектор. Полка 12-Г».

Нижний сектор встретил холодом.

Сначала я подумала, что это просто глубина. Чем ниже в Аверне, тем холоднее, это уже стало правилом. Но холод здесь имел форму. Он не висел в воздухе равномерно, а стоял у дальнего стеллажа, вытянутый, узкий, почти человеческий. От него не шёл пар, не покрывались инеем полки. Просто кожа на руках стала слишком плотной, а дыхание – осторожным.

Я остановилась.

У нормального человека в такой момент есть несколько разумных вариантов. Позвать библиотекаря. Вернуться наверх. Сделать вид, что ничего не видела. У меня тоже были эти варианты. Я даже перечислила их в голове.

Потом пошла ближе.

Холод не двигался. Чем ближе я подходила, тем слабее он становился, будто моё присутствие не приближало меня к нему, а стирало его. На расстоянии трёх шагов от стеллажа он дрогнул. На расстоянии одного – исчез.

На полке передо мной стояли родословные книги старых некромантских семей. Толстые, с металлическими застёжками, которые давно не открывали для обычных студентов. Карточка каталога торчала из одной: «Кейн. Побочные линии. Академические записи».

Я не помнила, чтобы искала именно это имя.

Книга оказалась тяжёлой. Я положила её на ближайший пюпитр, открыла осторожно. Страницы пахли сухими травами и старым клеем. Родословное дерево занимало разворот: ветви, даты, браки, смерти, примечания о магическом ранге.

В середине страницы одно имя было обведено чёрными чернилами.

Леон Кейн.

Рядом: «Призыватель. Пороговая специализация. Академия Аверн. Летальный инцидент, год...»

Дата была смазана. Не временем. Чернила вокруг неё расплылись, словно кто-то коснулся страницы мокрым пальцем совсем недавно.

Я наклонилась.

Чернила в круге блестели.

Свежие.

В библиотеке кто-то прошёл между полками. Шаги были лёгкими, но я вздрогнула так резко, что едва не задела страницу.

– Ничего себе, – сказала Тавита.

Я обернулась.

Она стояла в проходе с двумя книгами под мышкой. На лице – любопытство, но без улыбки.

– Ты всегда так подкрадываешься?

– Я трижды сказала твоё имя. Ты не ответила. Потом я решила, что либо ты нашла что-то интересное, либо тебя съел каталог.

Я закрыла книгу.

– Нашла имя.

– Судя по твоему лицу, имя нашло тебя первой.

– Леон Кейн. Он упоминается в ранних работах Блэка.

– Коллега?

– Не знаю.

Тавита подошла ближе. На месте, где был холод, теперь ничего не чувствовалось. Даже обычная сырость нижнего сектора казалась слабее.

– Здесь было странно, – сказала я.

– Определи «странно» для академии, построенной в некрополе.

– Холод. Как будто кто-то стоял.

Она не стала смеяться.

– А теперь?

– Теперь нет.

Тавита посмотрела на мои руки, потом на закрытую книгу.

– Эйра.

– Что?

– Может, ты не просто гасишь артефакты.

Я провела пальцем по застёжке книги. Металл потеплел от кожи, хотя мои руки обычно ничего не согревали.

– Не начинай.

– Я не начинаю. Я продолжаю то, что уже началось без меня.