Маргарита Кирова – Наложница для Кощея: Смерть на двоих (страница 8)
И посмотрел на меня так, будто выбор уже был сделан задолго до того, как я вошла в его замок.
Когда двери закрылись, одна из теней у стены склонилась к моему уху.
Голос был старый, женский, полный сухого смеха.
– Он давно так не смотрел.
Я повернула голову.
Тени уже не было.
Только лёд.
И моё отражение в нём: растрёпанные волосы, белое лицо, шпилька в руке.
Убийца, которую оставили живой.
Пока.
ГЛАВА 3. ПЕРВЫЙ ПРОМАХ
Северные покои оказались не темницей.
Первое оскорбление.
Темницу я могла понять. Камень, цепи, стража, сырая солома, миска воды, дверь с засовом. Всё честно. Всё на своих местах. Пленница знает, что она пленница. Враг знает, что он враг.
А здесь меня ждала комната с высоким потолком, серебряными лампами и широким ложем, на котором хватило бы места для трёх человек, если бы эти трое очень хотели лгать о случайности прикосновений. На полу лежали меха. В камине горел белый огонь. У окна стоял столик с горячей водой, мазями, гребнями и тонким ножом для срезания ниток.
Я взяла нож первой.
Служанка в сером платье не попыталась остановить.
– Острый? – спросила я.
– Достаточно, чтобы испортить платье, госпожа. Недостаточно, чтобы испортить государю настроение.
Она говорила ровно. Без насмешки. От этого слова били точнее.
– Как тебя зовут?
– Лисавка.
Я посмотрела на неё внимательнее.
Рыжие волосы. Узкое лицо. Зрачки вытянуты вертикально, как у кошки или лисы. На шее – тонкий ошейник из белых косточек. Не рабский. Скорее обережный. Или предупреждающий.
– Ты человек?
– По праздникам.
– Сегодня праздник?
– Для кого как.
Она подошла к шкафу и раскрыла створки. Внутри висели платья. Много. Чересчур много. Чёрные, белые, серые, тёмно-синие. Ни одного с удобными рукавами. Ни одного, в котором можно бегать. Ни одного, где легко спрятать два клинка, удавку и склянку.
– Это всё для меня?
– Для фавориток.
Я коснулась ближайшей ткани. Холодный шёлк. Тонкий, как вода.
– Их было много?
Лисавка достала платье цвета ночного льда.
– Достаточно, чтобы шкаф не пустовал.
– Они умерли?
– Все умирают.
– Ты отвечаешь как старая ведьма.
– Я старая ведьма и есть. Только выгляжу хорошо.
Я не хотела улыбаться.
Почти получилось.
Лисавка заметила и тоже едва улыбнулась. Клыки у неё были острые, совсем не служаночьи.
Она помогла мне снять дорожное платье. Я позволила.
Не из доверия.
После дороги спина занемела, пальцы плохо слушались от холода. Убийца без сил – просто девушка в чужой комнате.
Вода в тазу была горячей. Я опустила руки и едва не застонала, когда боль ожила в пальцах. Лисавка делала вид, что не слышит. Умная нечисть.
– Остальные девушки? – спросила я.
– В южном крыле.
– Живы?
– Пока да.
– Что значит пока?
– То же, что всегда. Пока стена стоит. Пока Мор не лезет. Пока кто-то не открывает дверь, которую лучше не трогать.
Я подняла глаза.
– Какую дверь?
Лисавка взяла гребень.
– Волосы.
– Сначала дверь.
– Сначала волосы. Если государь увидит этот вороньий разгром, он решит, что я плохо служу.
– Тебе страшно его гнева?
Она провела гребнем по пряди. Осторожно. На удивление мягко.
– Нет. Мне страшно его молчания. Гнев у живых быстрый. Молчание бессмертных копится веками.
Я запомнила.
Она собирала мои волосы заново. Я следила за её руками в зеркале, хотя зеркалом это назвать было трудно: пластина чёрного льда в серебряной раме. Отражение запаздывало на долю вдоха. Когда я поднимала руку, отражение поднимало позже. Когда моргала, оно ещё мгновение смотрело на меня открытыми глазами.
Я отвернулась.
– Не любишь зеркала? – спросила Лисавка.