Маргарита Кирова – Наложница для Кощея: Смерть на двоих (страница 22)

Но смотрела она на меня.

Я доела суп.

Гордость гордостью, а умирать от голода при миске горячего – глупость.

После еды Лисавка повела меня дальше. Девушки провожали взглядами. Милана хотела что-то сказать, но не решилась. Я сама остановилась у двери.

– Если кто-то обидит вас, скажите мне.

Дарья подняла брови.

– Тебе?

– Да.

– А ты что сделаешь?

Хороший вопрос.

Я коснулась ножа под поясом.

– Начну с малого.

Лисавка хмыкнула.

Я уже собиралась выйти, когда Милана вдруг поднялась. Медленно. С чашкой в руках, будто это был щит.

– А если обидят тебя?

В комнате стало тихо. Даже Старуха Соль перестала громыхать крышкой у печи.

Я посмотрела на Милану. Вчера она боялась собственного дыхания. Сегодня всё ещё боялась, но стояла. Это было важнее храбрости.

– Тогда вы не полезете геройствовать, – сказала я. – Вы позовёте Лисавку. Старуху. Сома. Любого, кто сильнее вас и не хочет видеть кровь на полу.

– А если они не успеют? – спросила Дарья.

Не насмешливо. Практично.

Я взяла со стола хлебный нож. Обычный. Короткий. С туповатым кончиком. Положила его Дарье на ладонь рукоятью вперёд.

– Тогда бей не туда, где красиво. Туда, где больно. Глаза, пальцы, горло, колено. И кричи не «помогите». Кричи имя. Люди быстрее бегут на имя, чем на беду.

Дарья сглотнула.

– Учишь?

– Предупреждаю.

– Это одно и то же, если повторить дважды.

Я почти улыбнулась.

Старуха Соль подошла и забрала у Дарьи нож.

– На кухне учатся после завтрака, – сказала она. – Не в общей комнате и не хлебным ножом. Раз уж княжеский совет отправляет девок умирать, пусть хоть одна научит их не делать это покорно.

Милана села обратно, но уже иначе. Не сложилась в себя, а удержалась на краю стула. Любава посмотрела на дверь. Олеся, которую я до сих пор почти не слышала, тихо спросила:

– А если мы не хотим учиться убивать?

– Тогда учитесь уходить, – сказала я. – Запоминать коридоры. Узнавать ложь. Держаться по двое. Прятать соль в рукаве. Не все должны становиться клинками. Но никто больше не обязан быть жертвой только потому, что её красиво одели.

В этих словах было больше обещания, чем я собиралась дать.

Хуже: я хотела его сдержать.

Лисавка смотрела на меня с таким выражением, будто я только что совершила глупость, которая ей понравилась.

– Поздравляю, – сказала она. – Ты только что завела себе не поклонниц, а свидетелей.

– Свидетели полезнее. Они лучше запоминают, кто виноват.

Старуха Соль фыркнула.

– И громче дают показания.

Мы вышли в коридор.

– Ты только что предложила защиту людям, которые видят в тебе любимую игрушку Кощея.

– Я не игрушка.

– Знаю. Игрушки редко носят нож под платьем так плохо.

– Он виден?

– Всем, у кого есть глаза. У Воронца и без них виден.

Я поправила пояс.

– Покажи, где аптекарская.

– Нет.

– Ты утром говорила…

– Утром я была в безопасной части дня.

– Лисавка.

Она остановилась возле окна.

За стеклом южного крыла было не белое безмолвие, а двор. Там Неждана бросала белому волку кости. Волк ловил их на лету и хрустел так, что звук доходил через стекло.

– Здесь всё слышит кто-то, – сказала Лисавка. – Стены, тени, он, Мор, иногда я. Если хочешь украсть яд, не проси показать аптекарскую после того, как сказала это вслух в трёх коридорах.

– Значит, покажешь позже.

– Возможно.

– За что?

– За историю.

– Какую?

Она посмотрела на меня. Лисьи зрачки сузились.

– Как дочь воеводы стала девочкой с ядом в волосах.

Я отвернулась к окну.

Неждана подняла голову и помахала мне рукой. Волк тоже посмотрел. У него были человеческие глаза. Старые, усталые, серые.

– Это скучная история.

– Скучные истории не заканчиваются в спальне бессмертного.